Ритуал был установлен раз и навсегда. Каждый субботний вечер Майлз приходил в кабинет-отца. Он знал: для того чтобы пойти в воскресенье в церковь, ему надо избавиться ото всех грехов, совершенных за неделю. Мальчик становился на колени вместе с отцом и молился, повторяя вслед за Джозефом и стараясь не перепутать слова ритуальных фраз.

Когда молитва заканчивалась, отец садился в деревянное кресло, где он обычно сочинял воскресные обращения к пастве, а Майлз вставал перед ним. Он не знал никакой другой религии, кроме веры Джозефа, поэтому слова, которые ему приказали употреблять, не казались мальчику ни странными, ни кощунственными. «Отец, я согрешил...», – начинал он. И рассказывал о плохих поступках за неделю. Он так старался ничего не забыть, не упустить ни малейшего намека на зависть, лень или какую-нибудь иную слабость, что иногда приписывал себе грехи, которых не совершал. Когда он заканчивал, отец некоторое время молчал, а потом указывал в угол, где стояли две палки: одна – толстая и прочная, другая – тонкая и гибкая. Майлз шел в угол и возвращался с палкой, которую он выбрал для наказания. Выбор всегда оставался за ним, если можно говорить о выборе.

Он отдавал палку отцу. И начиналось очищение.

Майлз понял, что цель его жизни – стать угодным отцу и Господу; для него было очевидно, что это практически одно и то же. Мальчик ежедневно читал Библию и верил – так его учили, – что каждое слово в ней – истина. Он жалел и презирал тех, кто отрицал Слово: к ним, по-видимому, относились все другие, начиная с его одноклассников и кончая язычниками, которые жили на другом конце света и которых миссионеры обращали в истинную веру. Одно время у Майлза была мечта – самому стать миссионером. Мальчик пытался обратить своих одноклассников. Он отводил их в сторонку, одного за другим, и убеждал отдать свою жизнь Господу. Вскоре обнаружилось, что у него не осталось друзей. Это скорее рассердило его, чем огорчило, но он утешал себя мыслью о том, что все те, кто сейчас смеется над ним и избегает его, испытают на себе муки ада. Перечитав то место в Библии, где живописуются ужасные адские пытки, Майлз почувствовал себя спокойным и довольным. Дни очищения приходили и уходили. Перед их приближением он испытывал страх, зная, что так и должно быть, однако все чаще и чаще к страху подмешивалось возбуждение. Приближаясь по длинному коридору к кабинету отца, мальчик весь дрожал и заливался краской, будто в лихорадке.

После очищения он ложился в постель, ощущая, как боль пульсирует в его бедрах и паху, и размышляя об экстазе, которого достигали святые мученики.

Однажды зимой он проснулся среди ночи, не соображая, ни того, который час, ни того, что заставило его открыть глаза. Он прислушался, надеясь, что разбудивший его звук повторится, но в доме царила тишина. Ему пришла в голову мысль, что его разбудила именно тишина – внеземная тишина, преувеличенное молчание, оцепенение, охватившее воздух. И тогда Майлз понял, в чем дело.

Он выбрался из постели, дрожа в неотапливаемой комнате, и подошел к окну. Не успев даже поднять штору, он почувствовал новый, бледный свет за стеклом и снова ощутил тишину – казалось, небо на секунду задержало дыхание.

Только что выпал снег. Лужайка и деревья у дальней стены сада покрылись таким белым, таким чистым и нетронутым ковром, что мир снаружи казался бесконечным. Крошечные снежинки все еще падали на землю, покрывая наст серебристой пылью.