Майлз открыл дверь и на цыпочках прошел в коридор, мимо комнаты, где спала его мать. У него не было никакого определенного плана – он собирался сказать, что проснулся от кошмара, что его разбудил снегопад или что ему хочется признаться в каком-нибудь забытом грехе. Мальчик прислушался, но ничего не услышал. Он не понимал, зачем делает это: раньше он никогда не входил в спальню отца. Как ни странно, страха у него не было. Майлз открыл дверь.

В дальнем конце комнаты стояло псише. Отец стоял перед ним, в профиль к Майлзу, явно не замечая присутствия сына. На нем были кожаные сапоги для верховой езды, завязанные ниже колен черные бриджи, черная рубашка, перекрещенная широким и тяжелым черным ремнем. На голове красовалась фуражка, черная, с серебряной каймой. Правая рука была перетянута повязкой со свастикой.

Майлз стоял в дверях. Отец, должно быть, ощутил его присутствие, но не повернулся к нему и не заговорил. На низеньком столике перед зеркалом стояли распятие, кубок с вином, серебряный молочник и нечто, показавшееся Майлзу тоненьким хлебцем. Импровизированный алтарь. Джозеф приблизился к нему и преклонил колени. Потом преломил хлебец и положил кусочек его в рот. Затем налил что-то из кувшина в кубок. До этого Майлз никогда не видел вина и теперь подумал, что это, наверное, черносмородиновый сироп, который они брали с собой, когда ехали на пикники. Джозеф поднял кубок обеими руками и отпил из него. Некоторое время он продолжал стоять на коленях, склонив голову, будто на молитве. Майлз так усердно задерживал дыхание, что у него закружилась голова. Он смотрел, как отец поднимается и отходит назад, снова отражаясь в зеркале в полный рост. Потом Джозеф вытянул вперед руку ладонью вниз в нацистском приветствии. Наконец он обернулся и посмотрел на Майлза, однако ничего не сказал. Под взглядом отца мальчик вмиг потерял присутствие духа. Джозеф казался выше ростом и шире в плечах, чем обычно. Его лицо было серьезным, но не сердитым. Он поманил Майлза, но когда тот двинулся к нему, отец поднял руку и указал на дверь. Сын закрыл ее, подошел к отцу и встал рядом с ним. Он заметил, что Джозеф замаскировал хромоту, подложив под короткую ногу книгу. Кому-нибудь это могло показаться смешным, но не Майлзу: без неуклюжего протеза отец выглядел стройнее и сильнее.

Джозеф обнял мальчика за плечи и поставил его перед собой. Так они стояли рядом – отец и сын – и взирали на свои отражения в высоком зеркале. Все существо Майлза было исполнено благодарности. Ему хотелось плакать, хотелось крепко обнять отца, и в то же время была очевидна невозможность этого. Он тихо стоял, дрожа от счастья. В первый раз он ощущал тяжесть дружелюбных рук отца на своих плечах и упивался отражением в зеркале – маленький мальчик в объятиях и под защитой большого, одетого в черное отца. Когда Джозеф отпустил его, Майлз молча повернулся и пошел к себе, словно зная, что именно это нужно сейчас сделать.

Это было первое открытие. После него очищения стали суровее и взыскательнее, но Майлз понимал, что это необходимо.

Довольно часто Майлз посвящал свое свободное время занятиям в вечернем классе Библии. Он всегда вызывался читать вслух, если ему давали такую возможность.