—   Ты за себя больше не беспокойся. Только слу­шайся и какое-то время не проявляй самостоятельнос­ти. Нам бы только поймать его. А уж с его шавками, с бандитами, как-нибудь справимся, разделаемся. Это я тебе твердо могу обещать. Только бы знать, где эта сво­лочь прячется... Мы уж его и за границей искали, и в Москве. Пока все мимо.

—   За границей его нет, там мать его проживает. В Дюссельдорфе, он говорил. А сам он?.. А если я скажу, ты со своими сыщиками меня к нему в сообщники не зачислите?

— Да ты что, Дашуня?! — искренне возмутился Вла­димир. — Да мы все за тебя ему пасть порвем! Ты что?!

—   Ну вы — ему или он — вам, — рассудительно и печально заметила Даша, — это надо еще посмотреть. Но только и я не уверена, что он в одном месте прячет­ся. Несколько у него квартир. Я на двух у него была.

Еще одну он Светке снимал, но — тайно, не любил афи­шировать свою заботу... Ох, чую, убьет он меня, зря я все это придумала...

Но Поремский был готов уже вскочить, одеваться и мчаться к Гоголеву — за немедленной помощью. Что­бы, не откладывая дела в долгий ящик, высылать опер­группы по названным Дашей адресам, блокировать все входы и выходы, а если гад окажет вооруженное сопро­тивление, стрелять безо всякой жалости.

Это его настроение Дарья, видно, и почувствовала. Ну да, пусти гончую по следу, она все забудет и умчит­ся, бросив хозяина. Или того, кто отстегнул поводок. Но слово было уже сказано, и это она тоже прекрасно понимала, а видя его глаза, загоревшиеся охотничьим азартом, осознала, что и она сама сейчас для него лишь повод догнать и... отличиться. И он уже не отстанет, пока она не назовет адресов.

Но Даша ошиблась. Узнав то, что ему требовалось, и записав три адреса, Владимир посмотрел на часы и удовлетворенно отметил, что времени для любви у них еще оставалось навалом. Так вот прямо и сказал ей: «Время для любви». Она даже не поверила. А как же азарт погони?

—   Дашенька, детка! — рассмеялся он. — Ну кто, сама подумай, станет в начале четвертого гоняться за бандитами? Спят же все. И сладкие сны видят. Да и нам с тобой сейчас выходить на улицу совсем не с руки. Бан­дитский же город! Сами пугаете приезжих.

—  Это кто ж тебе такое сказал? — В Даше взыграл сварливый патриотизм.

—  Те, кто их ловят. А ты успокойся, давай и мы с тобой приляжем, обнимемся, ты Немного поспишь у меня вот здесь, — он пошлепал себя ладонью по левой стороне груди, — а то ведь за всю ночь так и не сомкну­ла глаз. С другой стороны, никто ж нас не заставлял, не насиловал — все сами, верно? А когда настанет утро, я позвоню куда следует, потом мы решим вопрос твоей безопасности, ну а уж потом займутся делом те люди, которым это положено по штату. Самодеятельность в нашей работе исключается полностью. А воспринима­ется только художественная. А теперь иди сюда, обни­ми меня, коленку-то приподними, вот так, сюда... Ох, Дашка, ну до чего ж ты, зараза, сладкая, черт меня по­бери!

И это его почти рычащее признание она еще вос­приняла осознанно, то есть услышала, правда, уже из­далека, хотя губы их давно слились в бесконечном по­целуе. А вот дальше на нее обрушились уже одни сплош­ные эмоции, которые окончательно оглушили, ослепи­ли, а затем и отключили ее сознание.

Бесплотная Дашина душа воспарила к небу и отту­да с неподдельным изумлением наблюдала, как далеко внизу, на одинокой земле, без конца переплетались в страстных конвульсиях грешные тела мужчины и жен­щины, непрерывно заполняя все огромное пустое про­странство вокруг себя тем, что они называли любовью.

Душа-то наблюдала, хотя и терзалась в сомнени­ях — а хорошо ли, правильно ли подглядывать со сто­роны? Ай, как, наверно, все-таки стыдно, но.