– Тогда у нас нет выбора, – заключил Макиавелли. – Надо согласиться на обмен и выдать им Боккадоро.

– Но это означает отправить ее на верную смерть, Никколо. И потом, нельзя быть уверенными, что они вернут Аннализу и Марко. Мы можем потерять все.

Корбинелли тоже отверг это предложение.

– В любом случае мы не станем ждать до завтра. Суд над Савонаролой назначен на сегодняшний вечер. Если только можно назвать это судом… Они уже сооружают костер на площади Синьории.

– Как! – воскликнул Макиавелли. – Содерини даже не дождался, пока улягутся страсти, чтобы его судить?

– Я всю вторую половину дня провел с ним, – сказал врач. – Малатеста подоспел как раз вовремя, чтобы спасти Савонаролу от расправы во время взятия монастыря. Не будь его там, сейчас голова доминиканца уже торчала бы на копье. Взамен Содерини пообещал толпе скорый суд. Он жертвует монахом, чтобы спасти свою шкуру.

Макиавелли чуть не задохнулся от ярости:

– Неужели он рассчитывает выйти сухим из воды? Он следующий в списке. Надеюсь, костра хватит на двоих!

– Не волнуйся, он прекрасно все понимает. Теперь, когда Ручеллаи нет в живых, никто не может успокоить толпу.

– А Малегоннелле? Он был его правой рукой. Может, он вмешается?

– Он слишком труслив, чтобы подвергать себя хоть малейшей опасности. А потом, чернь теперь неуправляема. Если наши дорогие сограждане решатся восстать против Содерини, то ни Малегоннелле, ни люди Малатесты не смогут им противостоять. Тогда гонфалоньеру можно будет пожелать только резвого коня.

– Их план вполне удался. Все кончено…

– Осталась крупица надежды, Никколо. Если мы сумеем разоблачить Принцепса, нам, возможно, удастся убедить судей, что Савонарола здесь ни при чем. У нас в распоряжении не больше двадцати часов, надо действовать быстро.

Внезапно в комнату вбежала Боккадоро.

– Скорее! Он очнулся!

Все трое бросились в спальню. Старик приоткрыл глаза и приподнял руку.

– Никколо, – прошептал он слабым голосом, – подойди…

– Я здесь, учитель, не волнуйтесь! Лежите спокойно…

– Аннализа… Ты должен ее найти!

– Я сделаю все, что смогу, но мы не знаем, где похитители ее держат.

– Монашка… Импрунета…

Голос старика оборвался, его грудь поднялась и опустилась в последний раз, глаза уставились в пустоту.

Макиавелли опустил старику веки. Первая мысль, которая возникла у него, была об отце: он снова увидел тело, исколотое кинжалом, выброшенное на улочку Пизы.

Не в силах справиться с волнением, Гвиччардини сел на кровать и заплакал. Рядом тихо всхлипывал Веттори.

Стоя перед трупом, Макиавелли размышлял о последних словах усопшего.

– Что он хотел сказать?

– Как ты можешь думать об этом в такую минуту? – упрекнул его Гвиччардини. – Неужели его смерть тебя совсем не трогает?

Макиавелли рывком поставил его на ноги.

– Послушай меня внимательно, Чиччо! Фичино больше нет, и мы здесь ничем помочь не можем. У нас будет время его оплакать, когда все закончится, если, конечно, мы еще будем живы. Но сейчас у нас есть дела поважнее.

– Никколо прав, – вступил в разговор Веттори, вытирая слезы рукавом. – Мы не можем бросить Аннализу и Марко. Он говорил о какой‑то монашке. Должно быть, о той, которую изуродовали братья. В архивах Палаццо Коммунале можно отыскать следы этой истории.

– Я сейчас же пойду и поищу. И кроме того, воспользуюсь случаем, чтобы узнать что‑нибудь об этом названии: Импрунета.