Мара отошла, а Сарик возвел глаза к небесам в знак бесконечного преклонения перед госпожой.

– Слуга Империи! Кто осмелится перечить ей, если она вздумает перекроить еще одну традицию?

Инкомо только кивнул, не в силах выговорить ни слова. Возможность служить хозяйке, по милости небес не страдающей необузданностью нрава или безумной тягой к жестокости, казалась верхом блаженства, ниспосылаемого богами. Инкомо потряс головой, желая убедиться, что не спит, а потом поднес к лицу ладонь и в изумлении обнаружил, что у него текут слезы. Силясь вернуть себе пристойно бесстрастный вид, он услышал шепот Сарика:

– Когда уже приготовился к смерти, новая жизнь как то выбивает из колеи, верно я говорю?

Инкомо опять молча кивнул.

Мара тем временем уже удостоила вниманием жрецов Чококана. Священнослужители закончили положенные ритуалы над телами властителя Минванаби, его жены и детей. Когда они поднесли горящую свечу, чтобы поджечь погребальный костер, Мара бросила прощальный взгляд на чеканный профиль человека, который послал на смерть ее отца и брата, а потом едва не покончил с ней самой.

– Наш долг уплачен, – сказала она самой себе, а потом ее голос окреп, и она выкрикнула первый приказ:

– Воины Минванаби! Воздайте почести своему господину!

Солдаты, все как один, подхватили с земли шлемы и оружие. Они стояли навытяжку, салютуя бывшему господину, пока его земная оболочка в богатых доспехах не скрылась за завесой пламени.

Когда столбы дыма взметнулись к небу, вперед выступил Ирриланди, который с дозволения Мары огласил длинный перечень ратных заслуг Тасайо. Мара и ее приближенные выслушали эту речь, проявив безупречную учтивость; со своей стороны, из уважения к чувствам Мары, военачальник повергнутого Минванаби, упоминая битву, в которой сложили головы ее отец и брат, пропустил их имена. Ирриланди смолк, и Мара повернулась лицом к бывшим подданным Минванаби:

– Мне нужны те, кто были у Минванаби управляющими, советниками, слугами, приказчиками. С этого дня служите мне – свободными, как и прежде.

Некоторые из тех, что были одеты в серые рубахи, неуверенно поднялись и отошли в сторону.

– Те, кто были рабами, вы тоже служите мне в надежде, что когда нибудь эта Империя наберется мудрости и вернет вам свободу, которую, по справедливости вообще нельзя было у вас отнимать.

Рабы не без колебаний присоединились к первой группе.

Тогда Мара обратилась к воинам:

– Доблестные воины, я Мара из Акомы. Согласно традиции вас ожидает жалкая участь бездомных изгоев, а ваших офицеров – неминуемая смерть.

Офицеры, составлявшие передний ряд – те, кто до сегодняшнего дня носил на шлеме плюмаж, – бесстрастно выслушали ее слова: ничего другого они не ждали и в предвидении смертного часа уладили свои земные дела.

Однако Мара не спешила с приказом броситься на мечи.

– Я считаю такой обычай преступным и несовместимым с честью по отношению к людям, вся вина которых заключается в том, что они остались верны своему законному властителю. Не вы выбрали в вожди человека, порочного по натуре. Осуждать на бесславную смерть достойных воинов – глупый обычай, и я не намерена его придерживаться! – Повернув голову к своему военачальнику, стоявшему рядом, она тихо спросила:

– Люджан, ты его нашел? Он здесь?

Наклонив голову, Люджан прошептал на ухо госпоже:

– По моему, он стоит справа в первом ряду. Прошло много лет, так что можно и ошибиться, но сейчас мы это выясним. – Отойдя от Мары на несколько шагов, он выкрикнул зычным голосом боевого командира:

– Джаданайо, пятый сын Ведевайо! Ну ка, покажись!

Названный им воин поклонился и сделал шаг вперед. Он не видел Люджана с детства и полагал, что тот не пережил гибели рода Тускаи, поэтому глаза у Джаданайо полезли на лоб от удивления.