– Госпожа Мара, остерегись. Правитель Десио покушается на твою жизнь.

Мара погладила его по щеке.

– Знаю, Кейок. Эту весть принес наш человек, сбежавший из камеры пыток. Потому то Люджан со своим отрядом и бросился тебе на помощь.

– Сколько осталось в живых? – прошелестел Кейок.

– Вместе с тобой шестеро, военачальник, – ответил Люджан. – Но все тяжело ранены.

Кейок беззвучно шевелил пересохшими губами. Из сотни воинов и пяти десятков слуг лишь пятеро, не считая его самого, вырвались из капкана Минванаби.

– Не горюй об утраченном шелке, – подбодрила его Мара. – Чо джайны изготовят новый.

Пальцы Кейока слабо сжали руку Мары.

– Шелк не утрачен, – тихо, но отчетливо произнес умирающий. – За исключением малой части.

У Люджана вырвался изумленный возглас. Слуги зашептались. Только теперь Кейок заметил среди домочадцев Джайкена.

Едва ворочая языком, он сумел объяснить, где спрятаны тюки.

Мара улыбнулась. Такая же лучистая улыбка была и у ее матери, вспомнилось Кейоку.

В глазах властительницы блеснули слезы:

– Я об этом и мечтать не могла. – Ее голос дрогнул. – Ты всегда был доблестным воином и нес свою службу с честью. А сейчас тебе нужен отдых.

Кейок не стал спрашивать, насколько тяжелы его раны. Мучительная боль говорила сама за себя.

– Теперь можно спокойно умереть, – прошептал он.

Мара не спорила. Она лишь приказала слугам отнести его в лучшую комнату.

– Зажгите в его честь свечи, позовите стихотворцев и музыкантов. Они исполнят прощальную песнь. Пусть все знают, что он геройски сражался на поле боя и отдал жизнь за Акому.

– Не плачь обо мне, госпожа, – едва слышно выговорил он. – Ибо теперь я спокоен.

Кейок так и не узнал, расслышала ли Мара его последние слова, потому что его опять поглотила тьма.

Горели ароматные свечи, нежная музыка сулила умиротворение, и только оглушительная боль терзала его своей бесконечной жестокостью.

Вдруг из коридора донесся тяжелый топот, заглушивший и звуки свирелей, и размеренный голос поэта.

– Черт побери, вы что, бросили его здесь помирать? – послышался резкий голос с непривычным выговором.

Мидкемиец, определил Кейок. Как всегда, попирает всяческие приличия.

Варвару ответил Люджан, с несвойственной ему проникновенностью:

– Он честно служил Акоме! Мы сделали для него все, что положено.

– Надо бороться за его жизнь! – Голос Кевина сорвался на крик. – Срочно приведите лекаря. От него будет больше проку, чем от всех ваших богов!

– Что за наглость! – возмутился Люджан; сразу за этими словами последовал хлопок пощечины.

– Прекратить немедленно! Не то покараю обоих! – закричала Мара, и гвалт голосов слился в оглушительную волну.

Кейок лежал неподвижно и только молил небо, чтобы эти раздоры прекратились. Ему было слышно, как Мара говорит:

– Ты ошибаешься, Кевин. Разве это милосердно – бороться за жизнь воина, который остался калекой? Наверное, тебе еще не сказали, что лекарь вынужден был отнять ему ногу.

– Ну и что из этого? – бушевал Кевин. – В военном искусстве Кейоку нет равных! По счастью, ваш чертов лекарь отрезал ему ногу, а не голову!

Разговоры умолкли, перегородка отлетела в сторону, и кто то вихрем ворвался в комнату.

Это был не кто иной, как рыжеволосый варвар. В пламени свечей его волосы полыхали огнем, а по стене металась гигантская тень. Он бесцеремонно растолкал музыкантов и бросил уничтожающий взгляд на стихотворца.