– Надо же было так напиться, – проворчал Тим, помогая ему залезть обратно.

– Пить хотелось, – всхлипнул Эйвери. – Я имел в виду… если в осветительной ложе был не Дэвид, то я бы подумал на Нико… или на Бориса. Но я бы никогда не подумал на тебя.

– Не понимаю почему. Ты знаешь мою сексуальную историю.

– Но я думал, что заставил тебя исправиться, – сказал Эйвери. И добавил: – Ничего смешного.

– Извини.

– Но почему именно Китти?

Тим пожал плечами, припомнив хрупкое костлявое тельце и лукавую, но вместе с тем застенчивую улыбочку, дразнившую его некоторое время.

– Она миленькая и худенькая… похожа на мальчишку…

– Она недолго пробудет похожей на мальчишку, – перебил его Эйвери. – Она станет совсем не худенькой и совсем не миленькой.

– Я и не хотел ее долго, – сказал Тим.

И на секунду принял такой несчастный вид, что Эйвери позабыл, кто из них провинился, и хотел было обнять и утешить его, как в былое время, до этого предательства.

– Если тебе от этого станет легче, – сказал Тим, – то Китти сама проявила инициативу. Думаю, для нее это был своего рода вызов.

– Для некоторых людей нет разницы между вызовом и легкой победой. – Эйвери собрался с духом. – И сколько времени это продолжалось? Сколько раз?..

– Раз шесть. Не больше.

– Силы небесные! – Эйвери охнул, как будто от удара в солнечное сплетение, и закрыл лицо руками. – А кроме нее… то есть… были еще?..

– Нет. Больше никого.

– Что мне теперь делать? – Эйвери начал раскачиваться на стуле. – Не знаю, что мне делать.

– Зачем тебе что то делать? Мне кажется, уже сделано более, чем достаточно. И хватит реветь.

– Я не реву.

Эйвери убрал свои пухлые влажные кулачки от заплаканных глаз. Его бледно желтые кудряшки, печально обвисшие, напоминали потекшие яичные желтки.

– Не знаю, как ты можешь быть таким бессердечным, – выдавил он из себя.

– Я не бессердечный, но ты знаешь, что я терпеть не могу всех этих дешевых театральных переживаний. – Тим оторвал кусок бумажного полотенца и вытер лицо Эйвери, исполосованное потоками слез, соплей и пота. – И отдай мне чашку, пока она не оказалась на полу.

– Все погибло… и… погибло… Я больше не смогу…

– Не понимаю, как ты можешь знать, пока не попробовал.

Этот холодный, убедительный довод поверг Эйвери в новую бездну страданий.

– Я это и хотел сказать, Тим! – воскликнул он. – Ты должен честно пообещать мне, что ты никогда, никогда  больше…

– Не могу. Да ты мне и не поверишь. Ну, возможно, сейчас, сам не свой от отчаяния, ты и поверишь, но завтра начнешь сомневаться. А послезавтра…

– Но ты должен пообещать. Я не вынесу неопределенности.

– Почему? Всем приходится ее выносить. Твоя беда в том, что ты слишком многого ожидаешь. Почему бы нам не попробовать просто жить? Ну знаешь… делать все, от нас зависящее… поддерживать друг друга… уступать друг другу… В неземное блаженство верят только недоумки. – Тим немного помолчал. – Я никогда не обещал тебе райских кущ.

– Хорошо, – сказал Эйвери, в котором вспыхнуло былое раздражение, – если мне не светят райские кущи, то все это дерьмо мне тоже не нужно.

Тим улыбнулся своей мрачной, задумчивой улыбкой, и Эйвери с жаром воскликнул:

– Ах, если бы я любил тебя не так сильно!

– Но если бы ты любил меня не так сильно, разве я остался бы с тобой?

Эйвери задумался. Воспринимать ли эти слова как утешение? Ведь они означают, что Тим оставался с ним не ради житейских благ (магазин, дом, постоянная и нежная забота, с которой он делал все для друга).