Николас заговорщицки подмигнул Дэвиду Смаю, ткнул его в ребра кулаком и направился в гримерную. Когда Колин вернулся из мастерской, Дэвид подскочил к отцу с вопросом, не кажется ли ему, что Николас голубой.

После еще трех репетиций разногласия по поводу опасной бритвы так и не разрешились. Когда настало время пустить ее в ход, и Дэвид с почтительным видом держал в руках поднос, на котором находились вода, деревянная мисочка с пеной, бритва и полотенце, действие приостановилось. Эсслин вышел на авансцену и вызывающе оглядел третий ряд. Эверарды, моргая глазами, словно ящерицы, вскочили со своих мест. Тим и Эйвери, предчувствуя близкий скандал, вышли из осветительной ложи, и все сценические рабочие собрались вокруг. Гарольд поднялся и с угрожающим видом направился к сцене.

– Ладно, мои дорогие! – воскликнул он, всходя по ступеням. – У нас сложилась спорная ситуация, и я предлагаю обсудить ее вместе, прежде чем я предложу одно из собственных решений, которых у меня, как известно, несметное множество.

Тишина.

– Ведь никто не скажет, что я не открыт для новых идей, вне зависимости, откуда они исходят.

Тишина стала необычайно глухой и безжизненной, словно ее огрели бейсбольной битой.

– Николас? Кажется, ты готов что то предложить?

– Он всегда готов, – сказал Эйвери.

– Ну что же… – сказал Николас. – По моему, сцена выйдет не менее впечатляющей, если Сальери будет стоять спиной к публике. Один экспансивный жест… – Он поднялся на ноги, чтобы показать, как это должно выглядеть. – Примерно так…

– Я не согласен, – взвился Эсслин. – Ты просто хочешь погубить мою роль. Неужели ты думаешь, что я сыграю самый волнующий эпизод за всю мою карьеру, стоя спиной к залу?

– За какую карьеру?

– Конечно, всем известно, что ты завидуешь…

– Я? Завидую? Тебе? – Николас зашипел, словно сало на сковороде, ибо это утверждение было довольно справедливым. – Ха!

– На твоем месте я бы поскорее залез обратно в свое болото, Николас, – хохотнул кто то из Вентичелли. – И квакал бы уже оттуда.

– Да, – согласился его брат. – В Гримпенскую трясину.

– Идите к черту! – огрызнулся Николас. – Не хватало мне выслушивать, что говорят эти два никчемных прихлебателя.

– Тише, тише! – просиял Гарольд. Он обожал, когда его актеры показывали свой темперамент, ибо по недомыслию полагал, будто в этом признак истинного таланта. – И правда, Эсслин, ведь это будет выглядеть довольно эффектно…

– И слышать об этом не желаю, Гарольд.

Все подскочили от удивления. Столкновений между главным режиссером ЛТОК и ведущим актером еще не происходило. Гарольд давал указания Эсслину. Эсслин поступал по своему. Гарольд смотрел на его непокладистость сквозь пальцы. Так было всегда. Теперь все взгляды были прикованы к Гарольду в ожидании, что он предпримет. И там было на что посмотреть. По его раскрасневшемуся лицу пробегали самые разнообразные эмоции. Удивление, возмущение, ярость и, наконец (после долгой борьбы), покорность судьбе.

– Очевидно, – начал он, собираясь сказать что то совершенно невероятное, – я никогда не сумею заставить актера выполнить то, что полностью чуждо его исполнительской манере. Это просто будет выглядеть вымученно и неубедительно. – И быстро закончил: – У кого нибудь есть еще идеи?

– Так что в итоге с этими штуковинами для поддельной крови? – спросила Роза.