Китти повесила трубку, при этом телефонный шнур зацепился за ее экземпляр пьесы, и тот свалился в ванну. Китти вздохнула и очаровательно выпятила нижнюю губу, которая наполовину закрыла не менее соблазнительную верхнюю. Она подумала, что иногда жизнь преподносит слишком много неожиданностей. Пол Скофилд, кутающийся в ветхую шаль, взглянул на нее из под голубой воды, словно морское животное какой то неведомой породы. Она сердито ткнула в него ногой, откинулась назад, закрыла глаза, положила голову на набитую душистыми травами подушечку и стала думать о любви.

У Гарольда была встреча с прессой. С настоящей прессой, а не с тем скучным, пузатым, раздувшимся от пива писакой из «Еженедельного эха Каустона», который брал интервью у Гарольда во время постановки «Вишневого сада», а потом в своей статье назвал пьесу «эпической сельскохозяйственной драмой Чехова». Однако, говоря по справедливости, виной тому отчасти был сам Гарольд, который называл пьесу просто «Сад». Он всегда старался сокращать заглавия, полагая, что благодаря этому выглядит знатоком театрального жаргона. Вместо «Скалистая бухта» он говорил просто «Бухта», вместо «Однажды в жизни» – «Однажды», вместо «Ночь должна наступить» – «Ночь», вместо «Матушка Гусыня» – «Матушка».

– Эта «Матушка» будет настоящей феерией, – заявил он местному репортеру, который, по счастью, восстановил недостающее существительное, прежде чем отослать материал в редакцию.

Но сегодня… о… сегодня у Гарольда встреча с Рамоной Плюм, колумнисткой из «Юго восточного букингемширского обозревателя». Естественно, он всегда сообщал им о своих постановках, но ответа удостаивался, мягко говоря, прохладного. Однако два письма, за которыми последовала целая череда телефонных звонков, превозносивших выдающееся новаторство нынешней постановки, наконец то возымели действие. Ожидая, что его будут фотографировать, Гарольд оделся в длинное серое пальто с барашковым воротником, блестящие черные сапоги и каракулевую шапку. Погода была холодная, и градины, словно прозрачный бисер, прыгали по тротуару. Сидящий над входом в театр Лэтимера голубь с обледеневшими крыльями угрюмо взглянул на него.

Пресса опаздывала. Гарольд демонстративно взглянул на часы, встряхнул их, поднял одно из ушей своей шапки и прислушался, а потом начал семенить туда сюда, напоминая нечто среднее между Дягилевым и Винни Пухом. Голубь, по видимому рассудив, что движение сможет отогреть его крылья, слетел с дверей и принялся ходить вместе с ним. Гарольд прекрасно понимал, что люди обращают на него внимание, и удостаивал редких прохожих любезным кивком. Большинство его узнавали – в конце концов, он уже много лет был главным режиссером городского театра, другие, как явствовало из их взглядов и произносимых шепотом замечаний, понимали его значительность. Ведь Гарольд расхаживал с нарочитой величавостью, в которой сочетались напряженная творческая работа на репетициях, пышность премьерных спектаклей и блистательные последствия артистических пирушек.

Иногда, чтобы лишний раз осознать необычайную высоту своего положения, Гарольд слегка мучил себя какими нибудь чарующими и тревожными видениями наяву и сейчас, чтобы скоротать время, погрузился в одну из таких грез. Он вообразил, совсем как Мария Антуанетта, разыгрывавшая из себя доярку в Трианоне, будто он живет в Каустоне и ничего собой не представляет. Просто еще один тупица среднего возраста. Он видел, как в ротарианском клубе напыщенно обсуждает с другими занудами местный сбор средств или, того хуже, служит в приходском совете, где можно потерять целый вечер, вникая в состояние сточных труб.