|
Насквозь промокшая и покрытая грязью, с исцарапанным и заплаканным лицом. Джойс померила ей температуру, и супруги решили, что она просто переволновалась и переутомилась, поэтому врача вызывать не нужно. Том, оплачивая такси, узнал, откуда Дирдре приехала, и Джойс еще до завтрака позвонила в больницу, надеясь к пробуждению девушки разузнать что нибудь обнадеживающее. Но ей ответили очень уклончиво (а это всегда дурной знак), а когда она созналась, что близкой родственницей не является, то просто сказали, что состояние мистера Тиббса такое, какое и ожидалось.
Она подошла к кровати и увидела, как сонное оцепенение сходит с лица Дирдре. Она резко села на кровати и воскликнула: – Мне надо в больницу! – Я им уже позвонила. И тебе на работу тоже. Объяснила, что тебе немного нездоровится и в ближайшие дни ты не выйдешь. – Что они сказали? В больнице? – Он чувствует себя… относительно хорошо. Можешь позвонить им, когда позавтракаешь. Завтрак у нас простенький. – Миссис Барнаби поставила поднос на колени Дирдре. – Несколько тостов и кофе. Да, о своей собаке не беспокойся. За ней присмотрят в отделении полиции. – Джойс… вы такие добрые… вы с Томом. Не знаю, что бы я делала прошлой ночью… если бы… если бы… – Ну, ну. – Джойс взяла Дирдре за руку, совершенно не думая, покровительственно это выглядит или нет, и обняла ее. – Мы очень рады, что смогли о тебе позаботиться. – Какие прекрасные цветы… – Дирдре поднесла к губам кружку. – И кофе восхитительный. – За это скажи спасибо Калли. Она не признает растворимого кофе. И за ночную рубашку тоже. – Ой. – Лицо девушки потемнело. Она взглянула на широкие ярко красные фланелевые рукава. Она и забыла, что Калли дома. Она помнила дочь Барнаби девятилетней девочкой и отлично знала, какого мнения Калли о ЛТОК – та без особого стеснения высказывала его еще подростком. Теперь она играет в Кембридже и, без сомнения, стала еще язвительнее. – Не думаю, что справлюсь даже с одним тостом. – Ну и не ешь тогда, ведь ты только что проснулась. Но, наверное, ты хотела бы принять ванну. Джойс не успела обтереть губкой лицо и руки Дирдре, как та ухватилась за край раковины, пошатываясь, будто зомби. – Пожалуйста… я чувствую себя отвратительно… – Я поищу для тебя какую нибудь одежду. И теплые колготки. Боюсь, мои туфли будут тебе малы. Но, может быть, на тебя налезут мои резиновые сапоги. – Джойс поднялась. – Пойду наберу тебе ванну. – Спасибо. Да, Джойс, – когда я ушла, они выяснили… то есть полицейские… кто?.. Джойс помотала головой. – Я все еще не могу поверить, – лицо Дирдре искривилось. – Какой ужасный вечер. Никогда в жизни его не забуду. – Думаю, никто из нас не забудет, – ответила миссис Барнаби. – Ты можешь позвонить в больницу, пока набирается ванна. Я оставила номер возле телефона. Когда Джойс ушла, Дирдре надела очки и уселась на краю кровати, разглядывая себя в зеркальце на туалетном столике. Ночная рубашка Капли вздымалась вокруг нее, словно ярко красный парашют. Такой же цвет у ран и свежего мяса. Шум бегущей воды напомнил Дирдре о пруде. Она вцепилась в край кровати. В ее памяти две картины накладывались друг на друга. Из перерезанного горла Эсслина – струйкой, ручейком, потоком – текла кровь, наполняя пруд и окрашивая воду в красный цвет. Ее отец вновь падал из лодки, скрывался под водой и появлялся на поверхности, а его лицо сияло, окрашенное багрецом. Он повторял это снова и снова, будто механическая кукла. «Боже, – подумала Дирдре, – я буду видеть две эти вещи всю оставшуюся жизнь. Всякий раз, когда я не буду занята. |
