– За животных отдельная плата, – сказал водитель, когда они подошли к машине.

– Что?

– Ведь это ваш? – он кивнул на маленького пса, который терпеливо дожидался напротив главного входа, а теперь поплелся рядом с ними.

– Ой… – Дирдре смущенно взглянула на животное. Растолковать, что она и сама не понимает, откуда взялся этот пес, кому он принадлежит и почему оказался здесь, было для нее непосильной задачей. – Да.

Дороги были почти пустыми, и двенадцать миль до Каустона они проделали быстрее, чем за двадцать минут. Когда они добрались до театра Лэтимера, в плане Дирдре обнаружился немалый изъян. Театр не подавал никаких признаков жизни. Здание было погружено во тьму, дежуривший возле него полицейский ушел. Дирдре стояла на тротуаре, осознавая, что в сумке у нее остались не только ключи от дома. Там же остались и ключи от театра.

Таксист, чьи опасения снова пробудились, посигналил. Дирдре направилась к театру, заметив, как в стеклах внезапно отразилась ее высокая нескладная фигура с растрепанными волосами. Она толкнула одну дверь. Та не открылась. Она уперлась в нее обеими руками, скорее для опоры, нежели для чего нибудь еще, и почувствовала, как дверь слегка подалась. Тогда она надавила на дверь что было силы. Это напоминало попытку закатить на гору огромный валун. Наконец Дирдре шагнула в темное фойе. «Конечно, – подумала она, – здесь есть кто то еще, иначе почему дверь не заперта?» Или во всей этой суматохе (после которой, казалось, прошло много световых лет) ее просто забыли запереть. По крайней мере, она сможет найти свою сумочку. Она оглядела неясные, напоминавшие горные вершины, очертания лестницы, ведущей в зрительный зал, и неимоверной протяженности ковер, по которому предстоит идти, прежде чем начать восхождение.

Она сделала первый шаг. Потом, пошатываясь, – еще два. Вдруг фойе залил свет, двери в зрительный зал распахнулись, и оттуда показались две фигуры. Дирдре, ослепленная неожиданным светом, увидела, как двери медленно взлетают в воздух. За ними последовала лестница. А потом она внезапно почувствовала резкий удар затылком об пол.

Уходит, преследуемый медведем

Семейство Барнаби завтракало. Калли лакомилась свежим ананасом с греческим йогуртом. Барнаби готовился бросить вызов недоваренному яйцу, а Джойс ставила в стеклянную вазочку на подносе два побега Viburnum bodnantense .

– Держу пари, – сказала Калли, – абсолютно все, кто был вчера в театре, сегодня пережевывают случившееся вместе с яичницей.

Они и сами этим занимались, покуда Калли не заметила, что, по крайней мере, Гарольд не может пожаловаться на недостаток правдоподобия, и не получила строгий нагоняй за бесчувственность к чужому горю. Но спустя мгновение она снова вернулась к прежнему предмету разговора:

– Как вы думаете, веселая вдова причастна?

– Возможно.

– Держу пари, что да. Прямо как в фильме нуар «Молочник всегда приходит дважды» .

– Не будь такой грубой, Калли.

– Или, – сказал Барнаби, вытряхивая таблетку из баночки, – с равной вероятностью, это Дирдре.

– Бедная Дирдре, – машинально сказала Джойс. Потом с досадой фыркнула, видя, как ее муж глотает таблетки, – она упорно считала его болезнь плодом воображения.

– Перестала бы ты это повторять. Да и все остальные тоже, – сказала Калли.

– Что ты имеешь в виду, милая? – спросила ее мать.

– Вы относитесь к ней, будто к какой то несчастной страдалице.

– Это легко объяснимо, – возразила Джойс. – У нее совсем безрадостная жизнь. А ты пользуешься всеми благами. Поэтому будь подобрее.

– С каких пор, если пользуешься всеми благами, делаешься добрее? Вы с папой ее жалеете.