– Спасибо, Том. Пьеса не из простых, но, как вам известно, я достойно прошел это испытание. Первым действием я не вполне доволен, но во втором актеры исправились. Выглядели очень впечатляюще. И надо же было, чтобы так все закончилось… – он прищелкнул языком. – Конечно, в любой оплошности зрители сразу обвиняют режиссера.

– Увы, это так, – согласился Барнаби, удивляясь, как быстро Гарольд приспосабливается к обстановке. – Вам, наверное, было некогда заходить за кулисы?

– Не совсем так. За пять минут до начала я зашел пожелать всем bonne chance  – ну вы ведь вроде тоже заходили после меня? А потом в антракте: сказать им, чтобы они взяли себя в руки.

– И вы не видели за кулисами никого, кто вел бы себя подозрительно?

– Конечно, нет. Иначе я бы сразу его остановил. В конце концов, у нас впереди было еще пять спектаклей. На субботу все билеты уже распроданы.

– Есть ли у вас предположения, кто мог трогать бритву?

Гарольд покачал головой.

– Я немало об этом размышлял, Том, как вы можете вообразить. Может быть, кто нибудь из труппы хотел меня подставить, но, – он издал недоумевающий вздох, – ума не приложу почему.

– Или Эсслина.

– Простите, не понял.

– Ведь погиб не только ваш спектакль, но и Эсслин.

– Да… это верно. – Гарольд принял рассудительный вид, как бы намекая, что хотя такое толкование происходящего для него в новинку, он не собирается отвергать его с ходу. – Вы считаете, Том, тут может быть замешано что то личное?

– Что то очень личное, я бы сказал.

Трой, упиваясь происходящим, слишком резко подался назад в своем шезлонге и сдвинул распорку. Пока он возвращал ее в прежнее положение, Барнаби дошел до своего коронного вопроса:

– Была ли у вас причина желать зла Эсслину Кармайклу?

– У меня? – взвизгнул Гарольд. – Он был моим ведущим актером. Моей звездой! Теперь я должен все начинать сначала и натаскивать Николаса.

– Какими были его отношения с остальной труппой?

– У Эсслина, в сущности, не было никаких отношений. Его положение создавало ему значительные трудности. У меня та же проблема. Чтобы сохранять авторитет, нужно держаться особняком. Впрочем, у него были любовницы.

– Но, очевидно, не после второго брака?

– Пожалуй, нет. Уверен, мы бы тогда все узнали. Это говорит в пользу Эсслина – он никогда не пытался скрывать свою супружескую неверность. Все годы совместной жизни с Розой.

«Ну естественно, – подумал Трой, перелистывая страницу. – Какой смысл ходить налево, если не можешь этим похвастаться?»

– Роза очень тяжело переживает смерть бывшего мужа.

– Она всегда умела плакать по заказу.

– И гораздо лучше, чем ее преемница, – мимоходом заметил Барнаби.

– Ага! – в восторге просветления Гарольд хлопнул себя по пухлым щекам, словно Ш. З. Шакалль . – Иными словами, cherchez la femme . Возможно, возможно. Он был из тех людей, которые умеют наживать врагов. Эгоист до мозга костей.

Барнаби считал, что о любви и уважении близких к недавно умершему можно судить по количеству времени, которое проходит между неизбежными потрясением и скорбью (пусть даже только по принципу «смерть каждого человека умаляет и меня» ) и тем моментом, когда недостатки покойного начинают обсуждать со своего рода смакованием. В случае с Эсслином Кармайклом временной промежуток оказался настолько узким, что в него вряд ли вместилась бы волосинка из усов Райли.

– Однако вы с ним находили общий язык.