– Однако вы с ним находили общий язык.

– Я нахожу общий язык со всеми, Том.

– Лично и профессионально?

– Одно переплетено с другим. Эсслин принимал мои предложения не всегда охотно, но о компромиссах никогда не было и речи. Руководитель может быть только один.

«До чего он безмозглый и как любит приукрашивать прошлое», – заметил Барнаби про себя. Или, может, он искренне верит, что Эсслин покорно выполнял его распоряжения, что, мягко говоря, имело мало общего с реальностью.

– Если возвращаться к вопросу о мотиве, то вам следует запомнить, – продолжал Гарольд, – что он не был снисходителен к человеческой глупости. Впрочем, – сквозь серебристый куст бороды проглянула самодовольная улыбка, – как и я.

Когда Гарольд удалился, явно не заметив, что он не представил никакого общего обзора и не свел воедино никаких нитей. Барнаби вернулся за тщательно обследованные и опустевшие кулисы и достал из коробки на столе Дирдре клейкую ленту. Он дважды обернул ее вокруг ручки микрофона, а потом срезал складным ножиком и подал Трою.

– Смойте ее в туалете.

Он неподвижно стоял и прислушивался к повторяющимся звукам слива, пока не вернулся сержант.

– Не получается, сэр.

– В дамском тоже попробовали?

– И наверху. И в туалете для инвалидов.

– Что ж, обыск показал, что никто из них не прятал ее на себе. Оперативные работники тоже ничего не нашли. Стало быть…

– Выбросили в окно?

– Именно. А при таком дожде и ветре она уже, вероятно, на полпути к Аксбриджу. Но нам еще может повезти. Она могла где нибудь застрять. Посмотрим утром. Для одного вечера пока достаточно.

Когда они проходили через пустынный зрительный зал, Трой спросил:

– Почему вы оставили его напоследок, сэр? Этого толстого старикашку.

– Мне не нравится, как он разговаривает с людьми. – И в ответ на по прежнему вопросительный взгляд Троя добавил: – Он думает, будто все должны выполнять его приказания. Люди для него ничто, он не испытывает к ним никакой благодарности и обращается с ними, как с грязью. Я подумал, что ему не повредит разок дождаться конца очереди.

– Думаете, это послужит ему на пользу?

– Нет. Все слишком запущено.

– По моему, он малость сумасшедший.

– Все люди театра малость сумасшедшие, Трой, – сказал Барнаби, потянув дверь, ведущую в фойе. – Иначе бы они бросили это дело и занялись недвижимостью.

Казалось, прошла целая вечность, пока мистера Тиббса осматривали все специалисты, которым обязательно надо было его осмотреть. Дирдре сообщила некоторые подробности для его больничной карты, после чего ей велели подождать в приемной. Она просидела там больше часа, когда вошла медсестра и сказала, что теперь она может заглянуть к отцу и пожелать ему спокойной ночи.

Мистер Тиббс лежал, тщательно запеленатый, на железном прямоугольнике больничной кровати. Он не ответил ей, глядя прямо перед собой и напевая что то несвязное. Его щеки пылали румянцем.

– Сестра! – позвала Дирдре, и тревога пересилила ее врожденное желание никому не причинять хлопот. – По моему, у него лихорадка.

– Мы уже дали ему лекарство. Он скоро уснет. – Медсестра подставила ему стальное судно и принялась задергивать занавески у кровати. – А вам пора идти.

– Да. Извините. – Дирдре попятилась назад. – Я позвоню утром.

– Лучше попозже. Обход закончится, и мы расскажем вам, как он себя чувствует и куда его направят.

– Значит, здесь его не оставят?

– Нет. Здесь только неотложная госпитализация.

– Понятно… хорошо… тогда спокойной ночи, – сказала Дирдре в сторону оранжевых занавесок.