– Да, хорошо, Китти, – перебил ее Барнаби, заметив веселый и одобрительный взгляд своего сержанта.

– Во всяком случае, это было не то, что вы называете романом. Никаких особенных чувств. Скорее просто шалость… сплошное легкомыслие.

– Думаете, ваш муж считал так же?

– Я не думала, что муж узнает, Богом клянусь!

– По вашему, кто ему рассказал?

– Скорее всего, его дружки сплетники. Для них нет большей радости, чем копаться в чужом белье. С их слов он и пересказывал все сальные истории.

– Насколько я понимаю, после той чудовищной сцены вы некоторое время постояли за кулисами…

– Не сказать, что долго.

– А потом подошли к реквизиторскому столу. На подносе стояла миска с мыльной водой, а рядом лежала бритва.

– Я остановилась там всего на секунду.

– Секунды бы вам хватило, – сказал Барнаби. – Очевидно, что кто бы ни содрал клейкую ленту с бритвы, он унес ее с собой. А почти единственное место, где можно было спокойно все это проделать, – туалетная кабинка, которая запирается изнутри. – Его голос зазвучал резче. – Насколько я понимаю, было это в женском туалете, где Дирдре вас и обнаружила.

– А где, по вашему, она должна была меня обнаружить? В мужском?

– И вы тогда сказали, что, если Эсслин еще тронет вас хоть пальцем, вы его убьете.

Китти вытаращила глаза и побледнела.

– Миленькое дело! Сплетники. Шпионы. А теперь еще и эта чертова доносчица. Погодите, я до нее доберусь.

– Это не Дирдре, – быстро проговорил старший инспектор, чувствуя, что он должен по крайней мере избавить несчастную девушку от потоков брани. – Вас подслушали. За кулисами.

– Да? Вот как? – Китти быстро восстановила самообладание. – Вы сами видели, что произошло на сцене. Что, по вашему, я еще могла сказать? «Давай делать это почаще?» Черта с два!

В ее голосе слышались металл и напускная храбрость. Барнаби вспомнил кокетливые, полные обожания взгляды, которые она устремляла на мужа, и другие ее ужимки, и слегка усомнился в общепринятом мнении, что Китти скверная актриса.

– Во всяком случае, – продолжала она, и ее глаза проницательно блеснули, – если бы я пошла в туалет, прихватив с собой бритву, навряд ли стала бы кричать во всеуслышание, что собираюсь его убить.

– Случались и более странные вещи. Вы могли совершить двойной блеф. Допустим, именно так вы и рассуждали.

– Бросьте, Том. Вы меня знаете. Я не такая умная.

Они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Китти, чьи васильковые глаза потемнели от злости, думала, что непременно выяснит, кто подсмотрел за ней в осветительной ложе, и тогда он пожалеет, что родился на свет. Барнаби размышлял, неужели она действительно не знает, из за чего Эсслин вдруг разъярился. Неужели она вправду просидела на складе декораций добрых два часа (он сверил время) вместе с Николасом, который тоже испытал на себе гнев Эсслина, и не пришла ни к каким выводам? Они наверняка это обсуждали. Другое дело, если Эверарды держали рот на замке. Интересно, Китти завела интрижку от скуки? Или расчетливо подцепила финансово обеспеченного пожилого мужа, чтобы потом от него избавиться? Решение отклеить ленту возникло спонтанно? Или это было заранее обдуманное намерение? «Если так, – спросил себя Барнаби (в ближайшие дни он будет снова и снова задаваться этим вопросом), – то с какой стати нужно было делать это во время премьеры?» Он заметил, что Китти подалась вперед на стуле.

– Вы не повесите это на меня, Том, – твердо сказала она.