– Вы не повесите это на меня, Том, – твердо сказала она.

– Я не собираюсь «вешать» это на кого бы то ни было, Китти. Я собираюсь докопаться до правды. Имейте это в виду.

– Не понимаю, о чем вы. Мне скрывать нечего.

Но ее щеки внезапно зарделись, и она не смотрела на него.

– Тогда вам нечего бояться.

После продолжительной паузы, во время которой Китти пришла в себя в достаточной мере, чтобы еще раз скользнуть сонным взглядом в сторону Троя, она поднялась на ноги и сказала:

– Ладно, если на этом все, то женщине в моем положении уже давно пора отправляться в свою одинокую постель.

– Ну и девица, – сказал Барнаби, когда дверь за ней закрылась.

– За джин с тоником готова с кем угодно, – пробормотал сержант, с надеждой заучивая наизусть телефонный номер, записанный сверху над показаниями Китти. Потом добавил: – Наверное, они действуют заодно. Она и ее хахаль.

– Меня тоже посетила такая мысль.

Трой пробежал глазами свои записи и спросил:

– Что теперь, сэр?

Барнаби поднялся и взял пальто.

– Идемте разыщем большого белого вождя.

Не успел Барнаби войти на склад декораций, как Гарольд, пылая гневом, подскочил к нему, словно с цепи сорвался.

– Вот и вы! – вскричал он, как будто обращаясь к парочке непослушных детей. – Как вы посмели задерживать меня, пока допрашивали всех остальных? Ведь это не потому, что вам неизвестно мое положение. Я еле сдерживался, когда на глазах у всех меня игнорировали, будто… будто мальчика на побегушках!

– Извините, что доставили вам неудобство, Гарольд, – успокаивающим тоном сказал Барнаби. – Пожалуйста… сядьте.

Он указал на грубо сколоченную беседку, украшенную пыльными бумажными синими розами. Неохотно, с трудом подавляя гнев, Гарольд уселся.

– Видите ли, – продолжал старший инспектор, – у каждого из допрашиваемых была своя версия событий. Иногда их свидетельства друг друга дополняли, иногда противоречили друг другу, но мне было нужно, чтобы в конце высказался кто нибудь, кто знает труппу вдоль и поперек. Кто нибудь прозорливый, умный и наблюдательный, кто помог бы мне свести воедино всю информацию и, возможно, разглядел бы в этом чудовищном происшествии, так сказать, основополагающий мотив. Вот почему я оставил вас напоследок. – Он участливо взглянул на Гарольда. – Думал, вы догадаетесь.

– Ну… конечно, Том… Я чувствовал, что за всем этим скрывается что то такое… Но было бы лучше, признаюсь, если бы вы заранее поставили меня в известность. Ввели в курс дела.

Барнаби взглянул на него с еще более глубоким сочувствием. Трой, сидевший сбоку от Гарольда в шезлонге (из «Условно говоря» ), потешался, глядя на него. Было почти что слышно, как старикашка выпускает пар («Точно гейзер», – сострил Трой про себя), и видно, как его чувство собственной значимости водворяется на место. Следующей вернется самоуверенность, самая благодатная почва для откровенных признаний. (А не страх или гнев, как обычно полагают.) Трой попытался перехватить взгляд своего начальника, чтобы выразить одобрение, но безуспешно. Барнаби был сама сосредоточенность.

«Актеришки», – подумал сержант с едва заметной презрительной улыбкой. Куда им тягаться со старшим инспектором! Выражений лица и оттенков голоса у него, что блох у паршивой собаки. Он умеет изобразить голубку, скорпиона и даже осла, если это играет ему на руку. Трой не единожды видел, как Барнаби в тупом недоумении покачивал головой, а тем временем подозреваемые, чувствуя себя в безопасности, преспокойно пробалтывались и не понимали, что таким образом сами себя отправляют за решетку. А когда кольцо вокруг преступника смыкалось, старший инспектор улыбался совершенно особой улыбкой.