– Думаешь, мама не видела, какими глазами ты на девчонку смотрел?

Страх перед родительницей заставлял братьев говорить шепотом и посекундно оглядываться.

– Пошли посмотрим.

Братья крались по двору, словно воры, забравшиеся в чужую усадьбу.

– Мама, мама!..

Розарий, в котором гулял сквозняк, встретил их шелестом плотных листьев розовых кустов. Приторный, сладковатый запах почти целиком выветрился, в розарии было непривычно прохладно и свежо.

Григорий прикрыл дверцу. Уже с самого порога братья заметили, что люк открыт настежь.

– Точно, там! – проговорил Илья, приложив палец к губам.

Братья прислушались. Они замерли в позах школьников, забравшихся в чужой сад и заслышавших шаги сторожа. Лишь только ветер чуть позванивал стеклами, да журчала вода из неплотно прикрытого крана.

Илья первым набрался смелости заглянуть в подземелье. Но свет внизу был погашен, и что там делается, понять было невозможно. Что-то неподвижное белело внизу. Когда глаза немного привыкли к темноте, он понял, что это женское тело.

"Зарубила-таки!” – подумал Илья, но вслух высказывать свою догадку побоялся.

Илья с Григорием спустились вниз, на этот раз ступая, вопреки обыкновению, тихо. А когда зажгли свет, то ойкнули в один голос и бросились к распростертой на бетонном полу матери.

– Жива, жива… – бормотал Илья, прикладывая пальцы к сонной артерии.

Пульс был вполне сносным, женщина дышала, хотя поверхностно и неровно.

– Сейчас, мама, мы сейчас… – суетился Григорий в поисках холодной воды.

– За нашатырем дуй, – закричал Илья.

– Где я его возьму?

– В аптечке, в микроавтобусе.

Григорий бросился наверх. Вернулся ок быстро, словно выскочил в розарий, развернулся на каблуке и снова нырнул в люк. Между указательным и средним пальцем он сжимал стеклянную ампулу. Григорий не утруждал себя поисками носового платка, раздавил стеклянный цилиндрик прямо в пальцах, порезав кожу. Нашатырь смешивался с кровью, резкий запах распространился в подземелье.

Вырезубова неровно вздохнула, дернулась и открыла глаза. Сперва она не замечала своих сыновей, видела лишь светлеющий прямоугольник люка и лестницу, уходящую в звездное небо. В первый момент женщина подумала, что умерла и теперь ей предстоит путь в замогильный мир. Две капли нашатыря, смешанного с кровью, сорвались с пальцев Григория и упали ей на шею.

Женщина медленно подняла голову и посмотрела на сыновей. Вспомнила, что произошло, сообразила, что земная жизнь продолжается.

– Кто вас так, мама? – поправляя на лбу матери седую прядь, сочувственно поинтересовался Илья. Вырезубова зло оттолкнула заботливую руку.

– Она.., сучка, которую вы в дом притащили. Все она, – скрюченный палец дрожал от негодования.

Илья сжал в руках короткие обрывки веревки, перепачканные кровью.

– Вот сучара! – шипел он.

– Ты при матери не выражайся.

Вырезубова хоть и чувствовала себя неважно – кружилась голова, но положение обязывало ее держаться с достоинством.

Она отстранила от себя Илью.

– Руку-то перевяжи. И запомни, никогда больше не давай мне нашатырь нюхать. Не люблю.

– Почему?

– Он туалетом воняет.

– Хорошо, мама, не буду.

Вырезубова стояла держась за тонкие металлические перила лестницы, и холод стали возвращал ее к жизни.

– Вы эту сучку притащили, вам с ней и разбираться.

– Как это случилось, мама?

– Не знаю.

– Куда она делась?

Григорий вспомнил, что калитка в воротах оставалась приоткрытой.