— Ироды-ы… Ограбили… Украли-и-и…

* * *

Что именно произошло, доктор узнал уже на станции, после того, как мельника отпои горячим чаем и чем покрепче.

Еще поутру, по морозцу, Фома Егорыч решил отвести на станцию с десяток мешков муки — свезти на поезде в город да с большой выгодою продать, точнее сказать, обменять на сепаратор или что-нибудь подобное.

— А ить там нынче дорога-то — на телеге-то не проедешь.

Ну, ясно — распутица.

— Еду. Везу… Тут вдруг — парни! Откуда ни возьмись… Не наши, городские все. Молодые, верно — скубенты. Один, толстомордый такой, и говорит… Что, говорит, везешь, дядька? А ну-ка, тулупчик сымай! И револьвертом мне под нос тычет. У тех — тоже наганы… Я было за вожжи, как мне — по башке… Очнулся — ни сапог, ни одежки, ни мешков… Хорошо, лошадь не увели, оставили!

— Так они сами-то на конях были? — полюбопытствовал тощий телеграфист.

— Не, не видел…

— Как же они мешки-то?

— Так на закорках! На себе.

— На себе-е?

— Я краем глаза-то видел… К железке все потащили, к рельсам… А там эта… тележка такая на колесиках.

— Дрезина, что ль?

— Во-во! Резина. На этой-то резине мой хлебушек и уехал! Уу-у-у… Ироды-ы…

* * *

— Входит Призрак! Где у нас Призрак? Василий, спишь? — Степан Григорьевич грозно обернулся в зрительный знал.

— А? Я уже!

Вася, сын кузнеца, быстренько вбежал на импровизированную сцену, где уже стояли две девочки, надо сказать, весьма растерянные. Дело-то было непривычное!

— Марцелл! — громким шепотом подсказал Рябинин.

Одна из девчонок вздрогнула:

— Тсс! Замолчи! Смотри, вот он опять!

— Совсем такой, как был король покойный, — тут же продолжила другая. — Похож на короля? Взгляни, Горацио!

— За Горацио пока я побуду…

Новоявленный учитель улыбнулся, поправив на шее зеленый шарф, и с чувством продекламировал:

— Да! Я пронизан страхом и смущеньем… Ну, что, ребятишки? Объявляется антракт! Здравствуйте, Иван Палыч! Рад, что зашли! А мы вот… репетируем.

Рябинин с улыбкой протянул руку. Худое, обветренное лицо его, с трехдневной щетиной, выглядело необычайно одухотворенным.

— Вижу, решили замахнуться на Вильяма нашего, Шекспира? — с чувство пожал руку доктор. — Похвально, Степан Григорьевич, похвально. Как Василий? С ролью справляется?

— Толк будет… Я вот подумал — что там «Ревизор», когда и Шекспира можно! Чайку?

— Да нет, спасибо. Я чего зашел-то… Анна Львовна, учительница бывшая, за вещами не заглядывала?

— Только что забрала! Пластинки и книжки…

— Только что⁈

— Да-да. Ей новую квартиру предоставили, по мандату. В трактире, на втором этаже.

— А-а, где гостевые комнаты… Да, там получше будет. Однако, шум…

— Да бросьте вы — шум! — Степан Григорьевич расхохотался и поправил очки. — В газетах пишут — скоро все питейные заведения закроют до окончания войны! Есть в правительстве такая инициатива…

— Закроют? Ну-ну, поглядим… — недоверчиво усмехнулся Иван Палыч. — Говорите, в трактире… пластинки забрала уже… А давайте я — граммофон! Я как раз туда…

Не слушая никаких возражений, доктор схватил со стола граммофон и вышел на улицу.

Сельский трактир располагался рядом. Все так же.