***

Перевернув очередную страничку дневника, Яна вдруг разочарованно охнула. Повествование наивной и влюбленной Берты прерывалось внезапно: то ли она раздумала вести дальше дневник, то ли еще что-то помешало ей сделать это.

Подумав про себя, что, как ни странно, у дневника Берты также, как и у рукописи Заволжского, не было конца, Яна пригляделась и заметила, что последние страницы безжалостно кем-то вырваны, а на одной из оставшихся нетронутыми надорван краешек и есть какие-то разводы – то ли чьи-то слезы, то ли тетрадка случайно попала под дождь, или кто-то неудачно плеснул на нее водой. Быстрова прочитала несколько слов, оставшихся нетронутыми на вырванных страничках: «навсегда», «моя милая», «я буду помнить всегда».

– Да, какая печальная история, – произнесла Яна, закрывая тетрадку. Но тут же снова схватила ее и раскрыла на том же самом месте. Слова эти были написаны уже другой рукой! Значит, дневник велся не одним человеком!! Это уже интересно. Надо будет поразмыслить над этим на досуге. Яна снова посмотрела на дневник. Странички его пожелтели, а чернила словно впечатались временем в бумагу – казалось, их не просто вписывали, а наносили иголкой, а потом доливали чернила, пропитывая бумагу на века.

– Кто такая эта Берта, мы пока не знаем… Да, – вспомнив что-то, спохватилась Быстрова, – кажется, я теперь знаю, почему мне показался странным рисунок в дневнике… Это был портрет той самой женщины с фотографии. Ну, конечно, портрет любительский, карандашный, но определенное сходство я сейчас припоминаю…Вот, смотри, – с этими словами Яна протянула Маргоше свой мобильный, на экране которого была черно-белая фотография, сделанная Быстровой в квартире номер двадцать два.

– Ух ты, вот это да, – заинтересованно протянула Маргоша, – только как бы все-таки поподробнее все узнать.

– Для этого мы разработаем специальный план, – констатировала Быстрова и снова погрузилась в изучение дневника.

Часть третья. Артем

Примерно за месяц до описываемых нами событий Артем Сурков, молодой человек довольно приятной наружности, на вид лет двадцати пяти-двадцати семи, проснулся среди ночи от резкого, звенящего звука. Сразу же вслед за этим неприятным скрежетом, едва лишь он успел приоткрыть глаза, из соседней комнаты послышалось чье-то глухое, неясное бормотание, потом испуганный вскрик, отборный мат и страшный непрекращающийся грохот. Что-то беспрестанно шмякалось, валилось, падало, отдаваясь в ушах перепуганного Артема звоном разбитого стекла.

Наконец, примерно через полминуты канонада в соседней комнате затихла и воцарилась какая-то жуткая, пугающая тишина. Артем сел в кровати, включил ночник, машинально сунул босые ноги в шлепанцы и, на ходу стягивая со стула синий махровый халат, стремительно понесся туда, где еще несколько секунд назад раздавался ужасающий грохот.

Запахнув халат на безволосой груди и дрожа от какого-то нехорошего предчувствия, Артем распахнул дверь соседней комнаты. Как он и думал, отец снова пришел домой в стельку пьяный и, видимо, «не вписавшись в поворот», свернул плечом часть сложной архитектурной конструкции, нанеся ей при этом непоправимый урон.

Причудливо, в шахматном порядке, установленные книжные полки, в проемах между которыми мамой Артема заботливо, как бы в «художественном беспорядке», были расставлены изящные хрустальные и фарфоровые вазочки, а также довольно дорогие безделушки, не раз вызывавшие завистливые взоры гостей, – теперь все это былое великолепие представляло из себя бессмысленное нагромождение нелепо торчащих кверху полок, битого стекла, растрепавшихся книжных переплетов.

Посреди этого буйства дерева, бумаги, осколков стекла и фарфора, в лужице собственной блевотины самозабвенно храпел Валерий Мефодиевич Сурков, когда-то, безусловно, талантливый и подающий большие надежды, но бездарно спившийся режиссер-документалист.