– Мне нельзя, – быстро сказала Сека.

– Опа! А как же твой сын? Что он скажет, получая от тебя шоколадный батон?

– Дался тебе этот батончик. Что касается детей, то у меня не может быть детей.

– Откуда ты знаешь? Скажешь, что вспомнила? И почему это мы вспоминаем только те моменты, которые нам выгодны?

Он столкнулся с откровенно умоляющим взглядом Секи и сказал, остывая:

– Ладно, проехали. Хоть объяснить можешь, почему тебе нельзя идти.

Она была благодарна ему за поддержку.

– Если попадешься, я смогу тебя вытащить, а если я попадусь, нам не поможет уже никто.

В ее словах была логика, если не считать того момента, что Сафу могли грохнуть сразу и не ждать, пока его кто-то вытащит.

Во дворе не замечалось никаких признаков беспокойства, не валялись стреляные гильзы, не висел труп Макса на осине. Сафа, наконец, взял себя в руки и довольно быстро поднялся по лестнице. Чтобы не дать мандражу взять верх, поторопился нажать на звонок. Раздались быстрые шаги (уже хорошо, была бы засада, дверь распахнулась бы сразу), и дверь отомкнули. За дверь была мать Макса. Сафа никогда бы не догадался, что у человека на лице могут так быстро сменяться чувства. От ожидания чуда до полного равнодушия. Чувства словно по одному выключали тумблером. Щелк-щелк. Сафа только пасть раззявил, чтобы спросить про Макса, как мать молча развернулась и ушла. У Сафы было дурацкое чувство, что женщина вообще видела только пустую лестничную площадку и не видела его самого.

Когда он вошел, женщина заперлась в ванной и пустила воду. Все его женщины из Женского квартала, когда хотели пустить слезу, запирались в ванной и пускали воду. Он зашел в комнату Макса и застал стоящего на табурете и смотрящего в окно Женьку. Спросил, где все.

– Мама моется в ванной, – бесхитростно доложил Женька. – А Максимка уехал на автобусе.

– На каком автобусе? Он должен был завтра ехать! – вырвалось у Сафы.

Женька сказал, что мама тоже так думала, а потом выяснилось, что она ошиблась, пришли дяденьки из спецмона, очень вежливые, улыбались и даже смеялись, и Максимка тоже вроде улыбался, и мама, в общем, никто Максимку не обидел, и он уехал.

– Уехал, – повторил Сафа одними губами и ахнул кулаком в стену, испугав мальчишку.

Подставил-таки его Макс, по черному подставил, он думал, что это он принимает решение, а решение принял кто-то другой. Очкастый хромой дохляк. Он принял решение, а Сафа нет. А он еще вчера ваньку ломал. Брать не брать! Он опять ахнул кулаком в стену. Его отвлекло назойливое постукивание по руке, словно комар просил посадки.

– Я кушать хочу, – строго сказал Женька. – А мама моется в ванной. Все утро моется. Как Максимка уехал, так и ушла.

И Сафа пошел его кормить.

Полковник Ребрий очнулся в столовой санатория "Фарт" и понял, что ему конец. Был он голый, руки и ноги стянуты проволокой. От пола неожиданно приятный холод. Это был единственный плюс его положения.

На табурете сидел и раскачивался Счастливчик.

– Очнулись, господин полковник?

– Где Марина? – спросил Никитос, губы лепились друг к дружке как на клею, и вышло не очень.

– Тебе то какая разница? – удивился прапорщик.

– Действительно, никакой, – согласился Никитос. – Вы ведь все равно меня убьете.

– Зачем портить товар? Мы тебя продадим.

– Много не дадут, – предупредил Никитос. – Так что не торгуйся, бери, что предложат.

– Помнишь в одном старом фильме, герой говорит другому: Теперь я понял, почему ты мне всегда нравился. Мы ведь могли бы быть вместе. Я ведь тебе предлагал. А ты скурвился.