– У меня геморрой, – предупредил Никитос.

– А хоть гайморит, – впрочем, Счастливчик сразу поправился, извлекая из планшетки объемный пакет. – Твоя медицинская карта. Нет у тебя геморроя и гайморита нет.

– Что-то тонкая, у меня одних огнестрельных ранений только 8 штук, – засомневался Никитос.

– Ерунда, зато внутренние органы не задеты. Почки аж целых две, – Счастливчик заржал, и груди его затряслись как у бабы.

– Я б тебя на сало продал, – пообещал Никитос.

Счастливчик резко оборвал смех, было видно смеяться ему не очень то и хотелось.

Артист, блин, подумал Ребрий.

– Ты знаешь, что с тобой будет очень скоро? – спросил прапорщик. – Мы продадим тебя по частям, потому что так ты больше стоишь. А знаешь почему? Потому что целиком ты на многое не тянешь. Ты дешевка, полковник. Твои погоны стоят дороже твоей дырявой шкуры. Какая личность, увольте! Герой сумитской войны? Кому ты на хер нужен. А вот сердце на вес, желудочек, печеночка, яйца для старых пердунов, которые жаждут шлюх драть, это да. Ты уже не человек, полковник, ты живые деньги, хотя сам уже труп. Хорошо сказал?

– Ты прямо философ. А свою цену случайно не прикидывал? Или дерьмо уже не в цене?

Счастливчик вскочил и с трудом взял себя в руки.

– Я сам отрежу тебе член, – пригрозил он.

– Фалоиммитатор лучше купи.

Счастливчик все-таки не сдержался, пнул ботинком в живот. Никитос замычал, но рта не раскрыл, уткнувшись лицом в кафель. Холодный, благодать.

Счастливчик вышел, бросив напоследок:

– Не вздумай язык прикусить, мы его тоже продадим.

Ему на смену вошли двое братьев, которых во взводе все называли казахами, хотя они были корейцы. Все что они не делали, они делали не по-русски педантично. Вот и сейчас, они слегка открутили проволоку снизу, надели чьи-то ватные штаны, пахнущие солидолом, приподняли их до колен, потом опять связали лодыжки, потом освободили колени, продернули штаны вверх, и спеленали руки к ногам особым образом, так что Никитос мог шагать только как на ходулях. Оружия у братьев не было. Плохо. Полковник уже прикидывал, каким именно образом уложит казахов, когда в дверях возник командир отделения сержант Кабаненко, только с лейтенантскими погонами, и наставил на него снятый с предохранителя умхальтер.

Казахи рывком поставили его на ноги и повели. Никитос познал всю прелесть хождения в скрюченном состоянии. На улице уже был день. На площади, покрытой кровавыми жутковатыми пятнами, стоял автобус с открытыми дверцами. Полковника провели к нему и втолкнули наверх по ступеням. Пристегнутый наручниками к рулю, старый водитель зло усмехнулся и спросил:

– Ну и как это, полковник, самому на вахту?

Никитос не нашелся что ответить, Кабаненок прикладом толкнул его внутрь салона, в котором набралось человек десять женщин из обслуживающего персонала. Кроме них на заднем сидении с объемистыми баулами, словно на троне сидели Кича и Какафон.

– Не все у нас мужей да сыновней забирать! – крикнула дородная повариха. – Сам покатайся!

Никитос замешкался, жесткая сцепка мешала даже согнуться не то, что присесть.

Повариха, воспользовавшись моментом, пнула его. В зад не попала, но полковник потерял равновесие и упал на пол. Тотчас в него вцепились множество рук, царапающих, раздирающих рот, тыкающих в глаза, зубы, в пах. Тотчас дало знать о себе простреленное в Суметии легкое, на губах выступила кровавая пена. Никитос задыхаясь, водил лицом из стороны в стороны, натыкаясь все на новые удары.

Забьют ведь, мелькнула и пропала мысль.