– Мне надо выйти, – проблеял Темнохуд.

– Конечно, я вас подожду.

Хоть не прозвучало более ни слова, отворилась дверь высотой в три человеческих роста и молчаливый вышколенный мужчина, не входя в комнату, сделал приглашающий жест.

Темнохуд поднялся на негнущихся ногах и проследовал в туалет, отделанный голубым светящимся изнутри мрамором с хрустальными писюарами. Он выволок трубку, ломая ногти, раскрыл "раскладушку", поднес к уху. И началось.

– Иван Иваныч, ты чего, придурок, вытворяешь? Забыл, что я могу с тобой сделать? – голос резкий, истерический.

– Живой, ты? – пролепетал Темнохуд.

– А то кто же? Не морочь мне голову, этот номер записан только у меня.

– Я сейчас не могу говорить. Меня президент вызвал.

– Писай в штаны! – вдруг потребовал Живой.

– Как это? – опешил Темнохуд. – Ты что не понял, где я сейчас нахожусь? Я на приеме у самого.

– Да мне по всем хренам, где ты находишься! Ссы в штаны! Делай, что тебе говорят!

У тебя три секунды!

Темнохуд хотел что-то сказать, привести аргументы, но все его логические построения вылетели из головы, когда в штанах возник некий дискомфорт и одновременно полная свобода, каковая возникает лишь в одном случае, а именно, когда он стоит над унитазом с высунутым сквозь расстегнутую ширинку пенисом.

Темнохуд одной рукой прижимает трубку к уху, другой лихорадочно расстегивает штаны, выдирая пуговицы из слоновьей кости по восемьдесят долларов за штуку. Он едва успевает уложиться в заданный срок. Вернее не успевает, слегка подпортив лакированную стену и брюки из чистого английского твида.

– Живой, ты спятил! – он тужится и непроизвольно с шумом портит воздух.

– Полегче, в Кремле все-таки! – весело говорит собеседник. – Ну что дошло, что я могу с тобой сделать, Иван Иваныч?

– Чего тебе от меня надо?

– Иди и откажись от прожекта, гнида! Так и скажи, руки прочь от порта! Ну, все, пошел вон, не заставляй президента ждать.

Когда Темнохуд вернулся, президент пил чай из старинного серебряного подстаканника. Поднос с фруктами и напитками заменил другой с чайным сервисом и печеньем. Любимым президентским – с начинкой из антоновки.

– Проходите, выпейте чайку, – участливо пригласил Рубин, и едва он потянулся к чашке, остановил его вопросом. – Ну, вы обдумали предложение? Подумали и согласились? Я так и знал. Это замечательная мысль построить порт с привлечением частного капитала. Стране нужен порт. Ногою твердой встать при море!

– Я не согласен, – тихо сказал Темнохуд.

– Что? – президенту показалось, что он ослышался, и Темнохуд повторил, он готов был повторять это как попка, у него не было другого выхода, но чрезмерно утруждаться ему не пришлось.

Глаза Рубина заледенели. Лицо и так бледное, выцвело как фотобумага, выставленная на свет в самый неподходящий момент.

– Надеюсь, вы понимаете, что отказываете сейчас не Алексу Веге? Вы отказываете мне, – скрежетнувшим голосом вынес вердикт президент.

Темнохуду сделалось невыносимо жутко. Он знал, что это конец не только его карьере, в России ему больше делать нечего.

Президент порывисто встал и вышел. За секунду до столкновения с дверью, та бесшумно распахнулась и так же бесшумно прикрылась. Темнохуд вскочил зачем-то, засеменил следом, залопотал в седой затылок Рубина. Тот уже не слушал, он уже ушел.

Темнохуд понял, что только что его самого ушли. Самое жуткое, что это может, был его последний шанс вырваться из-под власти Живого. Ему надо было только открыть рот. Сказать всего пару фраз, и государство в виде президента вступилось бы за него, вытащило его из той клоаки, в которой он оказался по его же вине.