Лишь после того, как Бриан постучал в третий раз, я нашла в себе силы ответить:

    -  Входи. Открыто.

    Я не стала подниматься с постели, разве что перевернулась на спину и поправила юбку. Слёзы я не вытерла - просто забыла. А вообще, мне было безразлично, что подумает Бриан. Вернее, я знала, что ничего плохого он обо мне не подумает и поймёт меня правильно. Если бы он любил меня только по-братски, я бы обрадовалась его приходу и с удовольствием поплакалась бы ему в жилетку.

    Бриан вошёл, закрыл за собой дверь и посмотрел на меня.

    -  Тебе плохо, Софи? - спросил он.

    -  Да, - честно ответила я.

    -  Я так и понял, когда ты ушла.

    -  Это было заметно?

    -  Нет, ты держалась молодцом. Но мы с Дейдрой догадались.

    -  Она тоже придёт?

    -  Не знаю. Может быть, позже… Ты хочешь её видеть?

    Было ясно, что сам Бриан этого не хотел.

    -  Мне всё равно, - сказала я. - Если придёт, не прогоню. Но звать её не буду.

    Бриан подошёл к кровати и сел на её край. Я смотрела на него, а он смотрел на меня. Потом достал из кармана чистый носовой платок и молча вытер слёзы с моего лица. Он проделал это так нежно и бережно, а глядел на меня с таким искренним, непритворным сочувствием, что я чуть снова не разрыдалась.

    С трудом проглотив застрявший в горле комок, я сказала:

    -  Спасибо, Бриан.

    Конечно же, я догадывалась, почему он пришёл ко мне. И зачем.

    Прежде всего, Бриан пришёл как друг. Он видел, что мне плохо, и хотел помочь. Поддержать, утешить, приласкать… Он заботился о моём благе и с бескорыстием друга, и с эгоизмом влюблённого.

    Я не осуждала его за намерение воспользоваться моим состоянием. Бриан был славным парнем, но он не был достаточно сильным, чтобы устоять перед соблазном и не сыграть на моей слабости. Не был он и слишком слабым, чтобы испугаться самой возможности отказа и упустить такой великолепный шанс. Юношеская любовь жестока - и к самому влюблённому, и к объекту его любви. Я говорю так не потому, что считаю себя взрослой и умудрённой жизненным опытом; только глупец в свои неполные двадцать лет станет утверждать, что он уже взрослый. Однако я успела повидать жизнь и заметила, что люди старше тридцати любят хоть и не так пылко, но более самоотверженно, и прежде думают о любимом человеке, а потом уже - о себе.

    Нет, я не могла упрекать Бриана в жестокой расчётливости. Не имела на это морального права. В конце концов, и я не без греха. Разве не жестоко было с моей стороны рассказывать ему про Эрика, делая вид, что я не догадываюсь о его чувствах ко мне и о том, какую боль причиняют ему мои слова?…

    Бриан всё смотрел на меня, сжимая в руке влажный от моих слёз носовой платок. Само по себе его молчание не тяготило меня. В обществе Бриана (как и в обществе Дейдры или Мориса) я не испытывала неловкости, когда мы надолго умолкали. При этом мы могли заниматься каждый своим делом и ни в малейшей мере не чувствовали себя скованно. Обычно присутствие других людей давит на человека. В большей или меньшей степени - зависит от самого человека, от присутствующих и от их количества. (Впрочем, поспешу уточнить: речь идёт не о людях из толпы на улице или на каком-то массовом мероприятии, а о небольших - или сравнительно небольших - компаниях, где каждый человек на виду). Поэтому, для создания непринуждённой обстановки люди, собираясь вместе, вынуждены всё время говорить. А достаточно им замолчать на пару минут, как тут же возникает напряжённость, и присутствующие либо спешат разойтись, либо торопливо ищут зацепку для возобновления разговора.