До дворца тоже. Сорвавшиеся с языка слова повергли Тихона в тихий столбняк, видимо, он со своим богатым воображением представил то, о чем я сказал.

Обернувшись к принцессе, издавшей непонятный звук, я обнаружил ее лежащей вверх копытами в обморочном состоянии.

– Викториния…

В ответ ни звука, лишь дергается нижняя губа да трепещут ноздри.

– Виктори… Вика, очнись! – попросил я ее, растерявшись.

Как приводят в чувство кобылиц единорога? Знать хотя бы точно, как поступают в таких случаях с людьми, а то нет же, на обязательных курсах первой медицинской помощи подобной ситуации не рассматривали. По крайней мере в моем присутствии. Каюсь, доводилось прогуливать не только лекции, но и практические занятия. С положенной последующей их отработкой на благо родной академии. Ну там побелить‑покрасить…

Если же опираться на недостоверные источники: развлекательное кино и литературу, то вспоминаются два способа. Первый пропускаю сразу из‑за невозможности его применить – под рукой ни капли жидкости, если не считать той, что в организме. А воспользоваться ею как‑то не хочется. Можно, конечно, заставить себя, но… Что? Как вы такое могли подумать?! Только резать вены ради того, чтобы взбрызнуть кровью ей лицо – оно‑то, конечно, морда, но все же она дама, – это слишком. Остается испробовать второй способ, что я и осуществил.

– Ай! Ууу… – дуя на ушибленную ладонь, взвыл я.

А эта непарнокопытная наследница императорского двора лежит себе в отрубе и сопит спокойно.

Немного успокоившись, я оставил Викторинию подпирать копытами небо, а сам для очистки совести проверил неизведанные направления, принесшие вполне ожидаемый результат. Я прикован к центру площади. И что с того, что оков не видно? Так даже обиднее… Куда бы я ни шел, иду на месте. Вон и единорог лежит за спиной.

Остался один‑единственный шанс спастись.

– Помоги! – натирая и без того блестящие бока кувшина, взмолился я.

– Бу… ба… бу…

– Что?

– Ба… бу…

– Я тебя плохо слышу! – прокричал я и приложил ухо к завязанному узлом горлышку серебряной обители джинна.

Ответ показал, что Барков в среде поэтов не одинок.

– Ах так!

Пришло время воспользоваться опытом великих политиков. Совет «разделяй и властвуй» в данном случае неприменим, а вот более грубая его версия «наступай на горло и властвуй» может принести положительный конечный результат.

– Эй, Ибн, как там тебя, Хоттабыч, – нарочито грубо проорал я прямиком в погнутый зев горлышка. – Ты меня слышишь?

– …ди …пу.

– Ах вот ты как! – Спровоцировав хамством ответное хамство, словно бы получаешь моральное оправдание собственному поведению. Вот такая растяжимая штука людская совесть. – Вот возьму и переплавлю кувшинчик на монеты – по рукам пойдешь. Или муравьев в середину набросаю. Красных, злобных и кусачих. Нет. Отдам жестянщику, пускай урну сделает. Установлю на центральной площади – пускай прохожие окурки вонючие бросают. Э… Я охранника приставлю, а то, конечно, украдут. Или вот еще, оставлю здесь.

Выдохнувшись, я поставил сосуд на землю, а сам повернулся к нему спиной и опустился на снятую с рога Викторинии шляпку. Солома, конечно жестковата, но чирей на труднодоступном месте доставит куда больше неприятных минут, чем легкое покалывание.

«Что же мне делать?» – пульсирует в голове вопрос.

Мыслей много, идей тоже хватает, а вот способа убраться отсюда я не вижу.