Тимофей присел на землю в тени за палаткой Великого и Ужасного Оза. Здесь было прохладно и пахло чабрецом. И было видно море, сегодня особенно ласковое и приветливое. Странно, он видел его каждый день, он им дышал, он знал на вкус все близлежащие гавани и бухты, но каждый раз, посмотрев на сверкающую солнцем гладь, радовался как подросток и не узнавал. Каждый день — как первый.

Медленно одолевала задумчивость и дрёма.

И вот он уже гладит шелковистую волну, а она обнимает его, укрывая с головой.

И тут же — звуки стихли, цвета притупились, осталось только биение собственного сердца.

Прозрачно-бирюзовая пелена перед глазами, крохотные белые блики. Солнце, пробиваясь с поверхности, расслаивалось тонкими невесомыми канатами, будто старалось удержать человека в родной стихии, будто оставляло ориентир и памятку. Тим улыбался ему: море — тоже его стихия. Ведь он усыновлён дельфинами.

Вода стала плотнее, гуще. Вязкая, как смола, обволакивала удушливо, застилала глаза. Сердце сжалось. По позвоночнику — жаркая волна паники. И нет возможности кричать. Он оцепенел. Вокруг — только засасывающая черная мгла.

Море, нежное и податливое всего мгновение назад, ощетинилось ледяными копьями. Словно живые змеи, они опутывали его, тянули на глубину, отрезая путь к спасению. Еще мгновение казалось, будто спасение близко: призрачный свет разливался в ладонях, чьи-то тонкие руки в серебристой ледяной крошке совсем рядом.

Проваливаясь в чернильную темноту, Тим обреченно искал лик, который — он знал это наверняка — увидит последним. Грудную клетку сдавило, терзая внутренности. Сознание стремилось вверх, ближе к спасительному небу. Прочь от приговоренного к смерти тела. И вот, его личный приговор — белые как лунь волосы, пронзительный синий взгляд. Бережное касание, в глазах — сожаление и тоска.

Его вечный кошмар.

Его личное проклятие, которое он преодолевал с каждым погружением.

На этот раз он вынырнул из него: майка прилипла к спине, дышалось тяжело, неровно. Но будет ли он так удачлив тогда, когда это произойдёт на самом деле?

Тимофей Торопов не был фаталистом. Он не верил в Судьбу или Предназначение. Но каждый день, шагая за борт на экстремальную глубину, он делал шаг навстречу неизведанному. Там, на глубине, его безопасность в его руках. И в руках его товарищей.

А вот эта девушка… Ее синие глаза. Они не давали покоя, привязывали его к действительности, заставляли озираться по сторонам и заглядывать в чужие лица. В поисках того единственного, которое принесёт успокоение.

Рядом послышались шаги. Тяжёлые, будто налитые свинцом. Тим обернулся, привстал: Скворцов одернул полог палатки, выглянул из-за угла:

— Ты чего здесь? — спросил сурово.

Тимофей встал, отряхнул прилипшую к ногам траву и песок.

— Как она?

Скворцов прищурился, посмотрел холодно:

— Ей нужно наблюдение, — отрезал, собираясь нырнуть в прохладу палатки.

Тимофей дернулся за ним следом:

— Вы что, реально думаете, что она сошла с ума? Сходят с ума же, того… по одиночке. А мы фантом вместе видели. И Гришка видел. Если его к стене припереть, он сознается, — он сам не понимал, зачем это рассказывал археологу. И уже сожалел о сказанном. — Любого можно психом назвать, и как пальцем в небо попадёшь.

Скворцов замер на пороге палатки, со свойственной старику прозорливостью задал самый неудобный вопрос:

— Зачем ты мне все это говоришь?

Тимофей смутился, покраснел.

— Заберите ее оттуда. Нормальная же девчонка.