Жилище рядового, чье имя читалось примерно как «Нилл Горн», состояло из одной большой комнаты, а сам хозяин лежал в прихожей в засохшем виде – похоже, хотел выйти, да позабыл, как это делать. На серых бетонных стенах висело холодное оружие, в основном ножи, причем отнюдь не антикварные, несколько грамот в рамках и множество фотографий хорошего качества: маленьких, больших, и размером в плакат. Маленькие запечатлели основные этапы жизни Нилла Горна и его службы на благо отечества. На остальных были сцены наземных и воздушных боев в талантливой художественной обработке, красочные и впечатляющие.

В оружейном шкафу Горн хранил пять разных автоматических винтовок, четыре пистолета, два гранатомета и один станковый пулемет. Боеприпасов ко всему этому хватило бы на продолжительную войну в одиночку против двух вражеских батальонов. В шкафу по соседству висел аналог ОЗК и лежали какие-то ящики с устрашающей маркировкой в виде реалистично выполненных черепов рептилоидов. Содержимое домашней аптечки могло обеспечить целый день бесперебойной работы небольшого полевого госпиталя. Все освещение в комнате было точечным, а в центре потолка вместо люстры крепился стальной крюк, на котором висела боксерская груша. Единственным предметом роскоши был персональный компьютер с большим монитором.

Следующие обследованные нами два дома отличались от первого только размером и числом комнат. Они оказались пусты – видно, их хозяева ушли с остальными, просто потрудились захлопнуть за собой двери. Третий дом стал склепом для целой семьи из пяти человек. Отсюда не ушел никто – все остались на месте.

– Почему трупы так хорошо мумифицируются? – спросила Даша. – Ну хоть бы один просто взял и сгнил.

– Кто ж знает, – сказал я. – Но вряд ли стоит все сваливать на климат.

Семейное гнездо Хектора и Цемилы Бек оказалось обставлено ничуть не богаче дома холостяка Нилла Горна. На стенах – тоже грамоты в рамках и фотографии сражений. Оружейные шкафы гораздо больше тех, что для одежды, а сама одежда исключительно форменная. Однако женская рука здесь все же чувствовалась: на обеденном столе красовался букетик засохших цветов. Вазой ему служила гильза от снаряда.

Поглядев на это, Даша чуть не заплакала.

– Ну почему они были такие? Вот хоть по этому букетику видно же, что сперва были нормальными!

– Они и потом оставались нормальными, – сказал я. – Только жизнь у них ненормальная была.

В общей комнате на полу вместо ковра лежал мат для занятий борьбой и рукопашным боем. Детская напоминала казарму. Под одной из кроватей валялась закатившаяся в дальний угол ручная граната.

– Пошли отсюда, – сказала Даша. – Не могу я больше на это смотреть.

В следующем поселке жители занимались не только земледелием. Помещения животноводческого комплекса были закрыты, и заходить в них мы не стали – оттуда несло застарелым навозом и таким же застарелым запахом массовой смерти. Дальше в пустыне на целую сотню километров стояли только особняки. Селились тут не просто так: или рядом с домом стоял радар, или под ним была подземная ферма для выращивания съедобной биомассы, или хозяева присматривали за взлетно-посадочной полосой.

К одному из особняков примыкала водозаправка, а с другой стороны кто-то разбил целый парк. С попыткой искусственного озеленения на Рорбести мы столкнулись впервые, и остановились. В парке росли хорошо знакомые нам корявые кусты и самые обычные деревья, но из-за регулярного полива они были в два раза выше, чем их собратья в пустыне по соседству, и выглядели ухоженными и самодовольными. Система орошения еще работала, и оставшийся беспризорным парк неуклонно превращался в джунгли.

В особняке мы нашли мертвого рептилоида, привязанного к стулу, и осмотрев его, пришли к выводу, что он сам себя привязал.