Однако Стефи чувствовала, что ее уже неодолимо влечет к этому человеку, и снова пришла к выводу, что единственная возможность избавиться от наваждения — это отдаться Клайву. Она не сомневалась, что после этого остынет к нему, да и он перестанет преследовать ее.

Стефани так глубоко задумалась, что, почувствовав прикосновение к своей руке, вздрогнула от неожиданности. Она подняла на Клайва глаза и снова вздрогнула. Он сидел совсем близко и смотрел на нее без тени улыбки на лице, его тяжелый магнетический взгляд выражал желание. Девушка застыла, парализованная этим взглядом, — она была не в силах отвести глаза. Потом она густо покраснела и опустила голову.

— Это называется «страсть», — услышала она его тихий глубокий голос у себя над ухом. — Это возникло в тот момент, когда я впервые увидел тебя, тогда, в вашем доме. Тебе едва исполнилось восемнадцать, и ты была почти влюблена в своего отца, так что с трудом замечала, что происходит вокруг. Я посмотрел на тебя и понял, что хочу тебя. Ты, может быть, этого не поняла, но ты захотела меня так же сильно. Это было с первого взгляда, и это было взаимно. Это взаимно и сейчас. Только тогда это было невозможно, а теперь мы оба свободны решать, что с этим делать.

Наступила тишина, в которой Стефани слышала только, как неистово, до боли в груди, колотится ее сердце. Но она понимала, что не должна поддаваться этой магии, иначе она навеки будет принадлежать ему, даже когда он забудет о ее существовании. Она собрала все свои душевные силы и проговорила почти ровным и даже слегка насмешливым голосом:

— Ты считаешь, что слово «страсть» здесь уместно? Я бы употребила слово «похоть». По-моему, оно больше подходит.

— Не важно, как это называется, — ответил он медленно. — В любом случае, мы в силах сделать так, чтобы это переросло во что-то большее.

У столика возникла официантка, которая принесла кофе и булочки. Стефани дождалась ее ухода и сказала, стараясь выглядеть опытной и циничной:

— Ты имеешь в виду, что мы с тобой должны переспать?

— А ты против этого? — спросил он, нимало не смутившись. — По-моему, мы оба горим желанием продолжить то, что было начато пять лет назад… Стефи, не делай такое упрямое лицо, это тебе не идет.

Он помолчал, разглядывая ее, и прибавил:

— Как жаль, что ты не сказала мне, что твой отец такой мерзавец.

Стефани содрогнулась от его лицемерия. На ее лице появилось надменное выражение, и она спросила с вызовом:

— И что бы ты сделал?

— Я бы с ним поговорил, — ответил Клайв жестко, но спокойно.

Девушка взяла чашку с кофе, поднесла ее к лицу и, вдохнув божественный аромат, проговорила с таким же спокойствием:

— Как я понимаю, он все равно нашел бы на меня управу. Я слишком поздно узнала, что отец в течение многих лет изводил мою мать, шантажируя ее. Уверена, что он и в этом случае действовал бы через нее. Мы с мамой решили, что наилучшим выходом будет побег.

— Побег никогда ничего не решает. Это просто потакание собственной трусости, — сказал Клайв, опять проигнорировав возможность объяснить ей то, что произошло пять лет назад.

— Трусость — другое название самозащиты, — самолюбиво ответила Стефани.

— Хорошо, пусть так, но какова ее цена? Трусы никогда не знают наслаждения риска, поэтому им неведом и вкус победы. Они влачат ничтожное существование, заслуживающее только сожаления. Им незнакома истинная радость жизни.

— А разве не твои любимые китайцы говорят, что, когда есть тридцать шесть вариантов решения проблемы, наилучшим является бегство? — насмешливо отозвалась Стефани.