Ребекка оставила на кухонном прилавке список покупок и кредитку. Шон всегда говорил мне писать маленькими печатными буквами, чтобы меня было сложнее вычислить. Почерк у Ребекки был размашистый и круглый, как у человека, которому нечего скрывать, хотя так не бывает. Я взяла кредитку и положила в карман.

Разгрузив посудомойку, я провела быстрый осмотр кухни. В холодильнике нашлось молоко, а вместе с ним упаковка сливочно-растительного спреда и закрытая банка абрикосового джема. В коробке под мойкой обнаружились пакеты. Прихватив один, я вышла из дома. Перед входом был припаркован большой полноприводный автомобиль. Признаюсь честно, я не умею водить машину. Воспитанникам детдомов почему-то не полагаются такие дорогостоящие занятия. Я раз или два выезжала вместе с Шоном, так что с азами знакома. Но уверенности в себе не чувствую – на такой огромной машине точно не поеду. Лучше пока пройдусь пешком.

Сначала дорога шла под гору. Воздух был подернут дымкой, бледно-голубое небо затянуто облаками. Мне не нравилось находиться на открытой местности – я была слишком уязвима, – но виды были хороши. Я бы увидела приближающегося ко мне человека за несколько миль. Дорога сделала петлю, и передо мной открылись убегающие вдаль поля – мягкие, окутанные золотистым сиянием, с полосами белого, черного и темно-зеленого цвета. Миновав несколько придорожных стоянок для автомобилей, пару домов и сарай с крышей из рифленого железа, я перешла реку по горбатому мостику и вскоре вышла на главную дорогу.

Я шла уже пять или десять минут, а деревни все еще не было видно – по обеим сторонам дороги тянулись бесконечные ряды высоких деревьев с густой листвой. Солнце вызывало нечто вроде эффекта стробоскопа, и мне уже становилось жарко, а это раздражало. Мимо промчалось несколько машин, а тротуара не было, поэтому периодически мне приходилось спускаться в канаву. Набивка в кроссовках Лулу постоянно смещалась, а щиколотки чесались и были в царапинах от длинной травы.

Проделав столь долгий путь пешком, я начала беспокоиться, что булочная окажется закрытой. Когда я наконец дошла до деревни, то испытала облегчение, увидев у дверей очередь. Я встала в конец и прислонила голову к кирпичной стене здания. Она была шершавой и теплой, а из открытой двери до меня доносился сладко-соленый аромат дрожжевого теста. Вокруг царило умиротворение, но через минуту или две до меня дошло, что прямо передо мной кто-то разговаривает на английском.

Молодая женщина с кудрявыми светлыми волосами возбужденно говорила худому мужчине с выпученными глазами:

– «Ле Сипре» забронировано. В «Ла Бастид де Мюрье» нет мест. «Ма Мишель» в этом году не сдается. «Ла Мезон де Вердюр» – забронировано.

Она размахивала кукольного размера соломенной корзинкой, держа ее за крохотные ручки, а потом прижала ее к груди.

– «Вилла дю Буа»?

– Нет мест.

– Ну, конечно. – Мужчина сошел с тротуара на дорогу, словно выходя из-под удара.

– Квентин. Ты это знаешь, – с агрессивным вздохом сказала женщина.

– Конечно, знаю.

– У нас заканчиваются варианты. – Она зарычала от досады. – Боже, я готова убить Ламбертов. Серьезно. Надо же было им устроить пожар на кухне именно в этом году!

Повинуясь инстинкту, я жадно впитывала их разговор: им удалось меня заинтриговать.

– Плевать на цену, – продолжала женщина. – Я заплачу любые деньги, если это будет мало-мальски приличный дом. Главное, чтобы он оказался свободен в ту неделю, когда будет свадьба.

Очередь сдвинулась с места, и когда мы подошли к двери, молодой мужчина, смущенно ссутулившись, сказал:

– Для нас должен быть отложен хлеб.