В «одесском языке» с его неправильными склонениями, с мягким блистательным юмором можно увидеть историю «вольного» города почти с самого его основания. Одесское наречие начало формироваться примерно с 1830 года, когда в Одессу хлынули европейцы — итальянцы и греки. Затем русская речь с заимствованиями из европейских языков оказалась под мощным воздействием украинского языка. В последние годы крепостничества в Одессу и в уезд в целом бежало много крепостных крестьян из северных уездов Украины. И наконец, во второй половине XIX века в одесское наречие влился идиш. Заимствований из еврейского языка — в виде прямой кальки словесных оборотов или отдельных словечек — в «одесском языке» хоть отбавляй.

Говорят, что в наше время «одесский язык» постепенно угасает. Причиной тому стала волна эмиграции. Одесские евреи оставили родной город и разъехались по миру. Но вряд ли одесское наречие бесследно растворится в чужих языках. Евреи Нью-Йоркского Брайтон-бич говорят на «одесском языке». То же можно сказать и о репатриантах, уехавших в Израиль. И о многих представителях этой великой нации, поселившихся в самых разных странах нашей планеты. Все-таки «одесский язык» бессмертен. Яркий культурный феномен, ставший основой многих великих книг — чего только стоят книги Ильфа и Петрова, Бабеля и Катаева — исчезнет только вместе с литературой. И с той Одессой, которой так гордятся коренные одесситы.

Что же касается одесской преступности, то она самым непосредственным образом повлияла на формирование криминального сообщества России. До возникновения в середине XIX столетия этого феномена преступность в империи носила явно неорганизованный, стихийный характер. Лишь в Одессе с ее местечковыми авторитетами смогла сформироваться иерархическая преступная среда — с ее специфическим языком («феней»), с ворами в законе, стоящими во главе преступных группировок, с ее жесткими законами и легендами, одной из которых суждено было стать Соньке Золотой Ручке.

Преступное сообщество Одессы выполняло одну весьма щекотливую функцию — перераспределения доходов между зажиточными гостями южного города, одесскими нуворишами и аристократами с одной стороны, и нищими местечковыми евреями, крестьянством, перебравшимся в город, рыбаками и мелкими предпринимателями — с другой. Деньги перетекали из одних карманов в другие. Не напрямую, опосредовано — через кабачки и питейные заведения, через кафе-шантаны и публичные дома, через игорные заведения и маклерские конторы. Основными клиентами низкопробных развлекательных заведений Одессы были те самые воспетые в песнях «биндюжники» (портовые грузчики, чаще всего евреи) и… члены криминального сообщества, пропивающие награбленное в дешевых кабачках.

В Одессе той поры можно было легко разбогатеть, нажившись на спекулятивной перепродаже партии негодного товара, но еще легче эти деньги можно было потерять — зачастую вместе с самой жизнью. Кривые улочки глухих районов станций Большого Фонтана были переполнены шатающейся молодежью, ищущей острых ощущений и легкой наживы. И подвыпивший купчишка, бредущий домой по темной улице (а извозчики в Одессе всегда были большой проблемой), имел все шансы вернуться домой без копейки в кармане и, в лучшем случае, с фонарем под глазом.

Одесса той эпохи была городом веселым и смертельно опасным, разноголосым и местечковым, великолепным и оглушительно нищим. Блеск и нищета сопутствовали ей в те годы. И Сонька в этом вавилонском смешении культур, обычаев, религий была как нельзя кстати. Это была ее среда. Это был ее мир.

Ее время пришло. Одесса ждала своих «героев» — в том числе и Соньку Золотую Ручку.

 ГАСТРОЛЕРЫ

Одесская преступность вызревала в условиях бурного экономического роста России.