— Господин Шешковский, задержите бывшего главу Генерального штаба и разберитесь, — приказал я и стал выжидать время.

Уже через две минуты Апраксина не было у меня в кабинете.

Этот, по сути, арест не был связан с моим послезнанием, которое в оценке личности Апраксина отталкивается скорее от фильма «Гардемарины 3», ну и некоторых домыслах, нежели на научную оценку роли Степана Федоровича в событиях Семилетней войны. После того, как Бестужев был посажен под домашний арест и, как говорится, небо не рухнуло, Апраксин, как креатура канцлера, стал вообще неинтересен.

Канцлер все еще работал в Зимнем дворце и мне просто было некем его заменить. Правильное обращение к послам, монархам, четкие и хитрые ответы — это все тот самый Бестужев, который сейчас своей работой хочет заслужить индульгенцию. Наивно это, но и наказание наказанию рознь. Все-таки придется отзывать Панина из Швеции, тот, говорят, такой же хитрож… вообщем, хитрый он и изворотливый в политических вопросах. Если не станет этот Панин двигать свою собственную повестку с союзом северных держав, то может и поработать, пока Трубецкой освоится. Ну а канцлера я жду. Иван Иванович Нелидов должен быть уже уведомлен о необходимости своего прибытия в Петербург.

Что касается исчезновения документов, то я уже знаю, кто именно их украл. Вот так, бесчестно, подло и низко, могут поступать мои родственники! И где тут офицерская честь? В каком она месте у вора? Георг Людвиг Гольштейн-Готорбский сбежал в Пруссию уже как недели полторы назад. Он просто оставил кавказский корпус без командования, который, между прочим уже частью вошел в Ереван. Сбежал с еще тремя своими заместителями. Бежали эти предатели через Петербург, аккурат по дороге заскочив в кабинет начальника Генерального штаба.

Дядя Георг Людвиг, прознав, что в Европе намечаются судьбоносные события, решил, что хватит с него необоснованных повышений в чинах, пора и действительно послужить. Прибыл в Россию полковником пару лет назад, убегал уже генерал-поручиком.

Если бы вся эта подлость с воровством или оставлением службы без приказа стала известна европейскому сообществу, то дядю бы заклевали. Но доказать, что именно Георг Людвиг взял документы, сложно. Сейчас это будет выглядеть, как специальное нагнетание обстановки или неуместные вопли импульсивного русского императора. А с началом войны многое потеряет актуальность, в том числе и обвинения дезертирам.

— Петр Семенович, Вы же понимаете, что это значит? — спросил я у озадаченного Салтыкова.

Было видно, что глава Военной канцелярии озабочен произошедшим только что арестом. Скорее всего, мои действия выглядят несколько жестко. Однако, за расхлябанность, которая может привести к избыточным потерям русского войска, что полагается? Если действовать без оглядки, то у меня был бы только выбор между четвертованием и посадкой на кол. Странное время: не органически соединенные в эпохе и всепрощение, и жестокость.

— Ваше Величество, я понимаю опасность, — сказал Салтыков.

— Тогда в срочном порядке нужно изменить наши планы, иначе противник может создать множество неприятностей, — сказал я, глубоко дыша, чтобы отойти от импульсивности.

— Простите, Ваше Величество! Вы сказали противник? — спросил Салтыков.

— Петр Семенович, да — Пруссия наш противник. Война уже началась, даже, если гренадеры Фридриха еще топчутся на прусской земле и не перешли границ, — ответил я. — Давайте дальше… Что по кавказскому театру военных действий?

Я вводил новые понятия в этот мир, те, что были мне более объясимы, чем пространственное объяснение сути. Театр военных действий — лаконично и емко. Пусть привыкают, как я смирялся с командами, что на русский, а не прусский лад.