— Так точно, Ваше Высочество, карета запряжена шестеркой лучших лошадей, на станциях есть наши люди, и они уже должны были подготовить другие кареты, чтобы не ждать смены коней, — рапортовал вестовой.

— Едем! — обронил я и поспешил к выходу. — Сейчас к Трубецкому, после на тракт. Отправьте вперед человека, чтобы все было готово и без задержек. Также разъезд казаков для разведки. Еще не хватало нарваться на тех бунтовщиков-каторжан. Кондратий Пилов распорядится, Вы же ему напомните.

Мне нужно было закрепить свое алиби, что я точно ни к чему не причастен, для чего я собирался взять с собой в поездку Никиту Юрьевича Трубецкого. В конце концов, это мы с ним так скоро устроили что-то вроде «военно-полевых судов». Уже в том виноваты, что одномоментно отправили большое количество арестантов на каторгу, одним поездом. Такая скорость делопроизводства и судебного разбирательства потрясла Москву. Не принято тут так скоро вершить суд. Но не совсем было принято и жечь дома добропорядочных горожан. Посему в только начавшей издаваться газете «Московские ведомости» было несколько статей, оправдывавших действия и мои, и всех к тому причастных.

Теперь же могут злые языки говорить о том, что наследник скор на расправу, косвенно обвиняя меня в бунте каторжан. Вот и поедем якобы упразднять оплошность. Естественно, я использовал Трубецкого «в темную».

— Что? Это же безумие! — восклицал Никита Юрьевич, когда я уже в мчащейся карете рассказывал ему про бунт и то, что мне якобы стало известно.

— Их остановят еще до Петербурга. Уланские полки расквартированы у главных дорог к столице, гвардия, ингерманландский полк в столице. Хватит уже одного полка, чтобы усмирить разбойников, — недоумевал Трубецкой.

— Никита Юрьевич, я до давнего времени был президентом Военной коллегии. Знаю, где кто стоит на постое. Вопрос в ином: сейчас в Петербурге может и наберется до четырех тысяч гвардии и иных частей, но многие на квартирах, кто-то в трактирах. А если чернь Петербурга присоединится к татям, или найдутся те, кто захочет половить рыбку в мутной воде? Не все части вернулись с войны, кто-то получил свои награды и уехал обследовать подарочные имения или тратить дарованноесеребро в семейных поместьях, — убеждал я Трубецкого в более чем серьезности произошедшего.

— Страшные вещи Вы рассказываете! Неужели и матушка-государыня под угрозой? — волновался вице-губернатор Москвы.

— Не думаю, но всякое может сложиться, Никита Юрьевич, всякое, — задумчиво сказал я и стал смотреть в окошко кареты.

*………*………*

На подступах к Петербургу.

11 июня 1751 года.

Матвей Павлович Кислов был на пределе своих возможностей. Мужчина еле держался в седле, болело практически все, но более хотелось спать. Уже третьи сутки агент службы безопасности наследника практически не спал, изредка придремывая на коне или на нечастых остановках.

Под силу ли такие быстрые марши войскам? Этого Кислов не знал, но то, как вперед гонят людей его коллеги и бандитские главари, было даже чрезмерно.

Сразу за Торжком в рядах каторжан начались волнения. Конечно же они были спровоцированы. Мало кто понял, когда началась повальная драка и кто первым ударил своего конвоира, но уже скоро бунт захлестнул всех арестантов. Были и те, кто встал на защиту конвойных, но большинство, почуяв кровь, изничтожало тех, кто только что мог садануть прикладом в спину. Злость у многих некогда хозяев теневой Москвы крепилась и множилась, потому что среди конвоиров они узнавали буквально недавнешних взяточников, коррупционеров и, как водится, приятелей по делам многогрешным.