— Все меняется, государь-цесаревич, при дворе все судачат о том, что женское сердце Елизаветы Петровны оттаяло и она ищет способ, как бы половчее обставить Ваше возвращение, — Степан Иванович излучал неподдельную радость.

— Это девицы при дворе могут слухи разносить. Каковы истинные причины смены опалы на милость? — спросил я, нисколько не доверяя слухам. Особенно мне все меньше верилось в то, что на вершине власти сильно правят эмоции. Там еще тот цинизм и прагматизм, успел убедиться.

— Конечно, Петр Федорович, досужие сплетни часто около истины, но редко ею являются. Сейчас, да уже и чуть ранее, понятно, почему именно с Вами так поступили. Государыня, как и ее приближенные, стремились укрепить свое положение, приписав успехи в политике себе, — настроение Шешковского сменилось на угрюмое.

— А я так понимаю, что Ваше мнение иное? Считаете, что это я — кузнец русских побед? — я встал со стула и подошел к сидящему Шешковскому, положил ему руку на плечо. — Степан Иванович, это победы России, а вот кем я буду в империи, это действительно для меня важно, да и для Вас… Впрочем, проясните для меня те изменения, что происходят в Петербурге, может, что-то новое для себя и пойму.

— Конечно, Ваше Высочество, — было видно, что таким панибратством Шешковский проникся. — Извольте…

Особо ничего нового для меня безопастник не прояснил. Уже было понятно, что моя ссылка — это ничто иное, как одно из мероприятий для укрепления императорской власти Елизаветы Петровны. Гвардия ликовала, получив и премию, и повышение выплат, и довольствия. Флот также не был обделен подобными дарами от государыни. Многие офицеры среднего звена получали повышение в чине, даже Суворову дали аж бригадира, а Петр Салтыков стал генерал-фельдмаршалом. Серебро и имения лились на головы офицеров плотным дождем. Газета и журнал разразились хвалебными реляциями о мудрости, милости и щедрости императрицы, забывая упомянуть мое имя. Эх, Катя, Катя! Она же все еще редактор журнала «Россия». Могла бы пропустить в номер и более нейтральные статьи, хотя бы с моим именем на втором плане после «отцов русских побед» и их «матушки-государыни».

Трон государыни сегодня крепок, как никогда ранее, так что захоти я заявить о себе и потребовать свою порцию оваций и хвалебных возгласов, так не поняло бы общество, расценило бы желание наследника блажью и излишним себялюбием.

— И когда я смогу вернуться к нормальной работе и забыть о тайных встречах, будто разбойник? — спросил я.

— Очень скоро к Вам приедет для разговора, скорее всего, Петр Александрович Румянцев.

— Что, настолько опасаются, что ищут верные варианты, как бы не наглупил? — я улыбнулся.

Действительно, уж кого нахрен не пошлю, так это Румянцева. Мы с ним начинали менять армию, дружны, если вообще позволена дружба будущему императору, ну и очевидно, что Петр Александрович — будущее русской армии, и уже далеко не только из-за моей протекции — действительно великий человек.

— Давай, Степан Иванович, поговорим о делах наших и планах, — резко переменился я в лице, так как следующее обсуждение было, вероятно, касательно одних из самых судьбоносных интриг для меня, да и для России также.

После обсуждения некоторых частностей и подробностей уже вырисовывающегося плана моего восхождения, Шешковский перевел тему на еще более неприятную.

— Екатерина Алексеевна тайно встречается с польским шляхтичем, состоящим на службе в английском посольстве Анджеем Иеронимом Замойским. Я докладывал об этом ранее, но нынче их связь стала известна и императрице, что вполне могло способствовать ее снисхождению до Вас, — начал доклад Шешковский, а я скривился от этого «снисхождения».