— Степан Иванович, Вы обскажите, как выглядит проблема отлучения Катерины, — перебил я безопастника. Мой переход на «Вы» означал предельную концентрацию и важность разговора. — Поверьте, особого наслаждения подробности жизни пока еще жены у меня не вызывают.

— Я собрал сведения о первоприсутствующих Синода, обер-прокуроре, как и примеров вторичного венчания. Увы, — Шешковский развел руками, — окончательное решение, относительно высшего света, принимает сама императрица, и таких случаев было только четыре. Три, по причине лишения ума у жены, один из-за продолжительной болезни. Касательно Вашего случая, должно быть еще сложнее, государыня ревностно следит за сохранением брачных уз, даже при условии адюльтеров обоих супругов.

— О времена! О, нравы! — продекларировал я.

И до этих слов я осознавал факт, что сослать в монастырь Екатерину будет практически невозможно. Ее банальное убийство претит моему отношению к этой женщине, как-никак у нас уже было, что можно вспомнить. И немало из этого — яркие и даже счастливые моменты. Но пойду и на это, если позволит ситуация. Сослать же силком в монастырь было пока невозможным. Пока… В скорости должно многое измениться.

— Стремление лишить ума Екатерину через употребление хмельного, табака, али опия не увенчались успехом. Да, Екатерина Алексеевна раздражительна, вспыльчива и излишне проявляет прилюдно свой норов, но то и все, в остальном неизменна, — Шешковский сделал паузу, давая мне возможность подумать.

— Что по членам Синода? — спросил я.

— Можно выделить двоих: архиепископа Платона и Арсения. Последний наиболее предрасположен к протесту и даже бунту. Он часто перечит государыне, выступает за чистые нравы, но не забывает и про сохранение церковных земель. Иной — московский архиепископ Платон, этот более умеренный, но также за соблюдение нравов. Имеет большое влияние на государыню, притом обязан ей своим возвращением из ссылки и возвышением, — дал характеристику церковникам Шешковский.

— Работайте по Замойскому, ищите у него слабые места, подсаживайте наших людей за игровой стол. Если поляк приедет играть в ресторацию, женщину ему… — я задумался. — Впрочем, подберите даму, но пока не сводите их.

Я стремился закончить разговор о проблемах моей семьи. Может потому съедали меня сомнения, что чувствовал в случившемся и свою вину. Все же, наверное, от хорошего мужа жены не бегают?! Или тут индивидуальный подход к личностям тех самых жен? Ну, или время, где это позволительно и не порицаемо, играет свою роль.

— Что по нашему плану относительно Иоанна Антоновича? — спросил я о другой интриге, которую собираюсь закрутить.

— Уже подбираем людей. Боевые группы, которые не знают друг о друге, уже сейчас хорошо кормятся с Вашего стола, умышляют сменить власть. Пока таких мало, уж больно высоко нынче почитание государыни, но обиженных и обделенных всегда, при любом счастливом правлении, хватает, — Шешковский замялся. — Простите мое сомнение, Ваше Высочество, но не получится ли упустить случай и открыть ящик Пандоры? Может не срастись, много вводных в плане и по Иоанну Антоновичу, и по Вашему возвышению, и по мести Шуваловым. Тогда, простите за прямоту, Вы займете место рядом с тюремным императором.

— На то есть Вы, Степан Иванович, Кондратий, Никита. Если все рассчитать, то дело выгорит, — ответил я и перешел к деталям и наставлениям.

Иван Антонович — некоронованный император-младенец, был таковым при государственном перевороте моей тетушки.