Иван Антонович — некоронованный император-младенец, был таковым при государственном перевороте моей тетушки. Это кость в горле современной власти. Было время, когда это была большая косточка, сейчас, значительно поменьше, но сам факт, что где-то рядом, а Шлиссельбургская крепость недалеко, находится тот, кого свергли… Возможности для недовольной элиты открываются большие. Главное, что освобожденный Иван Антонович, умный он там или дурак, не знаю, будет не более, чем куклой на троне, до конца своих дней обязанным спасителям.

Сердобольность Елизаветы Петровны поражала. Да, безусловным грехом является убийство мальчика. Но не большее ли грехопадение — это допустить реки крови, если кому взбредет именем Ивана Антоновича прикрыться? Были бы столь острыми социальные проблемы казачества, башкир, да и крестьянства с рабочими уральских заводов — появился бы обязательно свой Пугачев с пацаном на руках, который кричал бы, что его мальчуган и есть чудом бежавший Иван Антонович. Мальцу тому, для пущей верности язык вырвать, чтобы ничего не сказал лишнего, а провозгласить, что это самолично Елизавета мальчонку скалечила.

И что тогда? Показывать всему Петербургу того самого замученного мальчика Иоанна Антоновича? Чтобы общественность убедилась в его присутствии? Покажите, конечно! Только, кто помнит лицо свергнутого императора и поймет, насколько изменился парень с младенчества? С таким успехом можно любого пацана провести по Петербургу и Москве, а то и двоих, чтобы везде одновременно.

И этот страх, боязнь присутствия своего предшественника рядом, довлеет над государыней. А мы усилим страхи, освободим — и… Сердце у государыни плохенькое, куча болезней, она и по меньшим пустякам может сердцем маяться, а тут такое… Да чего пока думать?! Столько нюансов операции нужно предусмотреть, чтобы одним махом десятерых убиваху.

*………*……….*

Царское село.

17 декабря 1750 года.

— Ваше Императорское Высочество, рад Вас видеть во здравии, — громогласно, словно выкрикивая команды на плацу, сказал Петр Александрович Румянцев.

— Я услышал тебя, Петр Александрович. Страшись своих мыслей! Это я про «Императорское», — я усмехнулся.

Понятно было, что этими «императорскими высочествами» Румянцев давал понять, что никакая опала не влияет на его отношение ко мне, как к государю-цесаревичу.

— Коли Вы, Петр Федорович, иносказательно говорите о том, что я супротив воли государыни идти намерен, да Вас цесаревичем нарекаю, так много Вам неизвестно, тако же и за сим я прибыл к Вам, привез вести добрые, — на чаще всего угрюмом лице генерал-поручика промелькнула улыбка, но генерал как будто что-то вспомнил и сразу же помрачнел.

— Так и сказывай, Петр Александрович, не томи! Чего мрачнее обычного стал? — спросил я, догадываясь, что именно омрачает самого молодого в России генерал-поручика.

— Помнится Вы говорили такие слова: есть две новости — хорошая и плохая, предлагали выбрать, с какой начать, — Румянцев уставился на меня, ожидая реакции.

Я же знал даже больше: условно две плохих и одну хорошую.

— С хорошей, — определился я с выбором.

— Матушка-императрица… — начал рассказ Румянцев.

Румянцев рассказывал про очередной приступ одной из болезней тетушки и что он был преодолён. Как по мне, так выздоровление тетушки не особо то и являлось хорошей новостью. Это я определил трехдневное лежание императрицы под пристальным и неусыпным присмотром медикусов, как ситуацию заслуживающую пристального внимания. Для общества уже стало нормальным, обыденным, что государыня часто болеет.