|
"Боюсь, - подумал про себя Шико, - что боевое крещение этого знамени будет весьма печальным". В ту же минуту, словно отвечая на его мысль, крепостные пушки дали залп, который вывел из строя целый ряд пехоты в десяти шагах от короля. - Гром и молния! - воскликнул Генрих. - Ты видишь, Шико? Похоже, что это не шуточное дело! - Зубы у него отбивали дробь. "Ему сейчас станет дурно", - подумал Шико. - А! - пробормотал Генрих. - А! Ты боишься, проклятое тело, ты трясешься, ты дрожишь; погоди же, погоди! Уж раз ты так дрожишь, пусть это будет не зря! И, яростно пришпорив своего белого скакуна, он обогнал конницу, пехоту, артиллерию и очутился в ста шагах от крепости, весь багровый от вспышек пламени, которые сопровождали оглушительную пальбу крепостных батарей и, словно лучи закатного солнца, отражались в его латах. Он придерживал коня и минут десять сидел на нем неподвижно, обратясь лицом к городским воротам и раз за разом восклицая: - Подать фашины! Гром и молния! Фашины! Морнэ с поднятым забралом, со шпагой в руке присоединился к нему. Шико, как и Морнэ, надел латы; но он не вынул шпаги из ножен. За ними вслед, воодушевляясь их примером, мчались юные дворяне-гугеноты; они кричали и вопили: "Да здравствует Наварра!" Во главе этого отряда ехал виконт де Тюренн; через шею его лошади была перекинута фашина. Каждый из всадников подъезжал и бросал свою фашину: в мгновение ока ров под подъемным мостом был заполнен. Тогда ринулись вперед артиллеристы; теряя по тридцать человек из сорока, они все же ухитрились заложить петарды под ворота. Картечь и пули огненным смерчем бушевали вокруг Генриха и в один миг скосили у него на глазах два десятка людей. Восклицая: "Вперед! Вперед!" - он направил своего коня в самую середину артиллерийского отряда. Он очутился на краю рва в ту минуту, когда взорвалась первая петарда. Ворота раскололись в двух местах. Артиллеристы зажгли вторую петарду. Образовалась еще одна скважина; но тотчас во все три бреши просунулось десятка два аркебузов, и пули градом посыпались на солдат и офицеров. Люди падали вокруг короля, как срезанные колосья. - Сир, - повторил Шико, нимало не думая о себе. - Сир, бога ради, уйдите отсюда! Морнэ не говорил ни слова, но он гордился своим учеником и время от времени пытался заслонить его собою; но всякий раз Генрих судорожным движением руки отстранял его. Вдруг Генрих почувствовал, что на лбу у него выступила испарина и перед глазами туман. - А! Треклятое естество! - вскричал он. - Нет, никто не сможет сказать, что ты победило меня! Соскочив с коня, он крикнул: - Секиру! Живо - секиру! - и принялся мощной рукой сшибать стволы аркебузов, обломки дубовых досок и бронзовые гвозди. Наконец рухнула перекладина, за ней - створка ворот, затем кусок стены, и человек сто ворвались в пролом, дружно крича: - Наварра! Наварра! Кагор - наш! Да здравствует Наварра! Шико ни на минуту не расставался с королем: он был рядом с ним, когда тот одним из первых ступил под свод ворот, и видел, как при каждом залпе Генрих вздрагивал и низко опускал голову. |
