|
Поэтому д'Эпернон, дольше всех остававшийся в королевской спальне, упорно надеясь на изъявление благодарности, которого так и не дождался, удалился оттуда в прескверном расположении духа. Увидев, что д'Эпернон прошел мимо него в полном молчании, Луаньяк, стоявший у бархатной портьеры, круто повернулся к Сорока пяти и сказал им: - Господа, вы больше не нужны королю, идите спать. В два часа пополуночи все спали в Лувре. Тайна была строжайше соблюдена, ничто никому не стало известно. Почтенные парижские горожане мирно почивали, не подозревая, что в ту ночь королевский престол чуть было не перешел к новой династии. Господин д'Эпернон тотчас велел снять с себя сапоги и, вместо того чтобы по давнему своему обыкновению разъезжать по городу с тремя десятками всадников, последовал примеру своего августейшего повелителя и лег спать, никому не сказав ни слова. Один только Луаньяк, которого, так же как justum efc lenacem [праведного и стойкого (лат.)] Горация, даже крушение мира не могло бы отвратить от исполнения своих обязанностей, - один только Луаньяк обошел все караулы швейцарцев и французской стражи, несших свою службу добросовестно, но без особого рвения. В ту ночь три маловажных нарушения дисциплины были наказаны так, как обычно карались тяжкие преступления. На другое утро Генрих, пробуждения которого нетерпеливо дожидалось столько людей, жаждавших поскорее узнать, на что они могут надеяться, - на другое утро Генрих выпил в постели четыре чашки крепчайшего бульона вместо двух и велел передать статс-секретарям де Виллекье и д'О, чтобы они явились к нему, в его опочивальню, для составления нового эдикта, касающегося государственных финансов. Королеву предупредили, что она будет обедать одна, а в ответ на выраженное его через одного из ее придворных беспокойство о здоровье его величества король соизволил передать, что вечером он будет принимать вельможных дам и ужинать у себя в кабинете. Тот же ответ был дан придворному королевы-матери, которая, хотя и жила последние два года весьма уединенно в своем Суассонском дворце, однако каждый день через посланцев осведомлялась о здоровье сына. Оба государственных секретаря тревожно переглядывались. В это утро король был настолько рассеян, что даже чудовищные поборы, которые они намеревались установить, не вызвали у его величества и тени улыбки. А ведь рассеянность короля всегда особенно тревожит государственных секретарей! Зато Генрих все время играл с "Мастером Ловом" и всякий раз, когда собачка сжимала его изнеженные пальцы своими острыми зубами, приговаривал: - Ах ты бунтовщик, ты тоже хочешь меня укусить? Ах ты подлая собачонка, ты тоже покушаешься на твоего государя? Да что это - сегодня все решительно в заговоре! Затем Генрих, притворяясь, что для этого нужны такие же усилия, какие потребовались Геркулесу, сыну Алкмены, для укрощения Немейского льва, укрощал мнимое чудовище, которое и все-то было величиной с кулак, с неописуемым удовольствием повторяя ему: - А! Ты побежден, Мастер Лов, побежден, гнусный лигист Мастер Лов, побежден! Побежден! Побежден! Это было все, что смогли уловить господа де Виллекье и д'О, два великих дипломата, уверенных, что ни одна тайна человеческая не может быть сокрыта от них. |
