|
- Он самый. - Ах, так это ты убил его? - Ну да, бог ты мой, да, славненьким ударом, который я и тебе покажу, если ты не пойдешь на мои условия. - Что же это за условия? Выкладывай. - Ты перейдешь на службу королю, но в то же время останешься на службе у Гизов. - То есть стану шпионом, как ты? - Нет, между нами будет разница: мне не платят, а тебе станут платить. Для начала ты покажешь мне письмо монсеньера герцога де Гиза к госпоже герцогине де Монпансье. Ты дашь мне снять с него копию, и я оставлю тебя в покое до ближайшего случая. Ну как? Правда, ведь я мил и покладист? - Получай, - сказал Борроме, - вот мой ответ. Ответом этим был удар, которым Борроме стремительно оттолкнул в сторону острие шпаги Шико, так что его собственная шпага оцарапала тому плечо. - Что же делать, - сказал Шико, - вижу, придется мне таки показать тебе удар, сваливший Никола Давида, удар этот - простой и красивый. И Шико, дотоле только отражавший удары, сделал шаг вперед и перешел к нападению. - Вот мой удар, - сказал Шико. - Я делаю ложный выпад на нижний кварт. И он нанес удар. Борроме отразил его, подавшись назад. Но дальше отступать было некуда - он оказался припертым к стене. - Хорошо! Я так и думал - ты отражаешь круговым взмахом. Напрасно - кисть руки у меня сильнее твоей. Итак, я плотнее сжимаю шпагу, перехожу снова на верхний терц, вырываюсь вперед, и ты задет или, вернее, ты мертв. И действительно, за словами Шико последовал удар. Сказать точнее - они сопровождались ударами. Тонкая рапира вонзилась, словно игла, в грудь Борроме между двумя ребрами и с каким-то глухим звуком вошла в сосновую перегородку. Борроме раскинул руки и выронил шпагу. Глаза его расширились и налились кровью, рот раскрылся, на губах появилась розовая пена, голова склонилась на плечо со вздохом, похожим на хрип. Затем ноги его перестали поддерживать тело, оно упало вперед, и рана, сделанная шпагой Шико, увеличилась, но шпага так и не отделилась от перегородки, удерживаемая дьявольской рукой Шико, продолжавшей сжимать рукоятку. Злосчастный Борроме, словно огромная бабочка, оставался пригвожденным к стене, о которую судорожно бились его ноги. Шико, невозмутимый, хладнокровный, как всегда в решительные минуты и в особенности тогда, когда в глубине души он ощущал уверенность, что сделал все, что требовала от него совесть, Шико выпустил из рук шпагу, которая продолжала горизонтально торчать в стене, отстегнул пояс капитана, пошарил у него в кармане, извлек письмо и прочитал адрес: ГЕРЦОГИНЕ ДЕ МОНПАНСЬЕ. Между тем из раны тонкими, пузырящимися струйками вытекала кровь, а лицо раненого искажено было мукой агонии. - Я умираю, умираю, - прошептал он, - господи боже мой, смилуйся надо мною! Эта последняя мольба о божественном милосердии, вырвавшаяся из уст человека, который, несомненно, подумал о нем лишь в эти последние мгновения, тронула Шико. |
