Когда-нибудь. Это может случиться очень не скоро, и так может быть, разве нет?

Но сегодня мысли о смерти все время приходили в голову. И она понимала: это из-за Скворцова.

Скворцов, старый ее пациент, неожиданно умер. Ровно три недели назад ему сделали операцию. Все прошло хорошо, даже лучше, чем можно было ожидать. Скворцов носил камни в желчном пузыре около десяти лет. Время от времени являлся к ней на консультацию, спрашивал с притворной небрежностью.

— Ну, как там мои алмазы, не просятся наружу?

Она отвечала каждый раз одинаково:

— Пока вроде все спокойно, но помните, вы носите в себе бомбу...

— Замедленного действия, — подхватывал он. Она говорила по-прежнему серьезно:

— Бомба есть бомба, этого забывать нельзя!

Он успокоенно смеялся:

— Вы пугаете, а мне не страшно. Вот так именно Лев Толстой говорил о Леониде Андрееве: он пугает, а мне не страшно...

— Все-то вы знаете, — шутила она, а он соглашался не без горделивого тщеславия:

— А как же! Мы люди шибко начитанные...

Был он осанистый, седоголовый, с большим белокожим лицом, сероглазый, отлично воспитанный. Даже сестрам и нянечкам целовал руки и, если просил что-либо: утку, стакан воды, лекарство, — постоянно извинялся и не уставал повторять:

— Пожалуйста, простите, вам не трудно?..

Три недели назад во время дежурства Эрны Генриховны его привезли в больницу. Эрна Генриховна спустилась к нему в приемный покой. Он полулежал на стуле, рядом стояла дочь, держала его за руку. Завидев Эрну Генриховну, он попытался было привстать, но внезапно резко побледнел и рухнул обратно на стул.

— Сидите, — строго приказала Эрна Генриховна. — Сейчас определю вас.

Он слабо улыбнулся, попробовал пошутить:

— Видать, мои алмазы тронулись с места...

Эрна Генриховна не ответила ему, позвонила завотделением, дежурному анестезиологу, провела короткое совещание. И было решено, не откладывая на утро, оперировать.

Оперировал завотделением доктор Высоцкий, она ассистировала ему. Высоцкий, хмурый, желчный, бросил ей через плечо:

— Камней уйма...

— А вы ожидали монгольскую пустыню? — не могла не съязвить Эрна Генриховна.

Все прошло нормально. И сердце не отказало ни разу, и давление оказалось на уровне.

На следующий день к вечеру Эрна Генриховна явилась к Скворцову, раскрыла ладонь. В ладони горсть камней серовато-желтого цвета.

— Вот они, ваши алмазы, любуйтесь...

Скворцов только-только начал приходить в себя, Изумленно вгляделся в камни:

— Неужто это они и есть, мои мучители?

Потом попросил отдать их ему, он отполирует их как следует и сделает четки, будет перебирать четки, вспоминать о том, что было.

— Вам сейчас не о четках следует помнить, а пить боржом, — строго сказала Эрна Генриховна.

И когда на следующее утро к ней пришла его дочь, она повторила еще раз:

— Ему нужен боржом!

Дочь Скворцова, худощавая, рано увядшая блондинка с прозрачной, желтоватой кожей и бледно-голубыми глазами, похожая на постаревшего ангела со старинной открытки, слушала ее и кивала:

— Да, да, понимаю...

Он уже поправлялся, уже ходил по коридору, кутаясь в чересчур широкий для него застиранный фланелевый халат. Иногда присаживался в коридоре возле телевизора, с интересом смотрел различные передачи, но в то же время строил из себя пресыщенного эстета, небрежно цедил:

— Нет, друзья мои, как хотите, а это не искусство...

Очень хотел, чтобы к его словам прислушивались, чтобы ценили его мнение. Был несколько честолюбив, ну и что в том такого?

Был.