Каютка была небольшая, скорее всего, раньше она была чем-то вроде кладовки. Но сейчас в ней навели идеальный порядок. Таких белых стен я не видел больше нигде на станции, а пол покрывал не слой ржавчины, а синтетический ковер с коротким ворсом. По-своему это выглядело роскошью. В тесноту каюты втиснули койку, возле которой на стене были размещены ящики с медицинской аппаратурой и мониторами.

Глянув на лежащего на койке пациента, я содрогнулся. Парню можно было дать лет двадцать пять, точнее его возраст мешали оценить покрывавшие его тело и лицо ожоги — зажившие, порозовевшие, но от этого не переставшие выглядеть отталкивающе. На руках пациента и на его шее висела целая гирлянда из шлангов и проводов. Его грудь медленно вздымалась, но, скорее всего, не сама: в обгоревшие растрескавшиеся губы был вставлен мундштук со шлангом, через который аппаратура с шумом подавала воздух. Обожженные веки без ресниц у пациента были прикрыты, но я заметил, как под ними рывками из стороны в сторону двигались глазные яблоки.

По роду своих занятий я часто сталкивался с жертвами различных техногенных катастроф и в силу этого не понимал, почему парень находится в таком плохом состоянии. Парализованные конечности без проблем лечились с помощью имплантов на позвоночный столб. Про косметику типа рубцов и говорить не стоило — трансплантация кожи занимала длительный период, но ничего необычного собой не представляла. Полгода — и парень был бы в полном порядке.

Едва мы подошли к нему, как беднягу начала бить крупная дрожь, его зубы судорожно сжали мундштук так, что пластик заскрипел. Дрожь переросла в судороги, пациент замолотил ладонями по кровати, и если бы он не был к ней привязан, то грохнулся бы на пол. На одном из медицинских мониторов зажегся оранжевый индикатор. Я увидел, как по шлангу в вену пациента побежала желтоватая жидкость.

— Анестетик, — предвосхищая мой вопрос, произнес Габриэль. — У моего сына отторжение имплантов.

— Редкая штука.

— Редчайшая. Одна на миллион. Его машина была подбита, но ему повезло… точнее, я так считал, что повезло, когда мы смогли вырезать его из оплавленного кокпита. Врачи дали мне выбор. Или провести срочную имплантацию и восстановить двигательные функции. Или применить более консервативное и щадящее лечение. И тогда мой сын сможет ходить черед год. Год, понимаешь?

Глаза у Габриэля были абсолютно безумными. Поэтому я не стал ничего отвечать и лишь кивнул.

— Год в инвалидном кресле, — повторил он.

— И ты настоял…

— Не я! Обстоятельства! Нам некогда ждать, нам надо сражаться! Каждый боец на счету!

И в особенности, если этот боец — сын лидера. Кто еще будет личным примером вести эскадрильи в драку? Но и эту мысль я высказывать не стал.

Габриэль встал на одно колено и взял сына за руку.

— Я приказал… — У лидера повстанцев дрогнул голос. — Я попросил его пойти на имплантацию…

— Импланты не прижились?

— Да. И операция только ухудшила его состояние. Ты можешь ему помочь?

— Наверное. Скорее всего, да. — Я переживал из-за того, что раньше мне приходилось иметь дело только со свежими ранами. Сработает ли моя способность на болячках, вызванных неудачными операциями, да еще и осложнениями в виде не включившихся наноустройств?

— Что тебе нужно, чтобы начать?

— Ничего особенного. Я только попрошу тебя выйти.

— Нет! Они тоже просили меня выйти! — взревел Габриэль.

— Они… это кто? — уточнил я.