Гай совершает попытку отвлечь меня, бросая взгляд на дверь, как будто хочет уйти отсюда. Но я не собираюсь отступать.

Он так просто об этом говорит, будто испытывать панический ужас и сильную дрожь во всём теле на протяжении всей жизни это нормально. Я возмущена.

Сглатываю, стараюсь не вспоминать в подробностях о том, что однажды слышала и даже затем видела собственными глазами. И я снова невероятно радуюсь мыслям о том, что теперь этот отвратительный человек мёртв, и что Гай больше не вынужден будет никогда испытывать ту же боль и унижение, которым подвергался.

Я смотрю на него в упор, и, видно, его тяготит такое внимание к его «слабостям», которые он, наверное, даже считает непростительными со своей стороны. А мне сейчас меньше всего хочется оставлять его без поддержки.

Вот почему я никогда не видела его курящим, но видела у него сигареты. Он использует их только тогда, когда ему нужно успокоиться.

Он безмолвно кивает, а у меня снова внутри всё клокочет и болит.

Вообще я испытываю к Гаю Харкнессу миллион разных чувств, и все они крутятся одновременно, быстро сменяя друг друга, а потом превращаются в торнадо, в котором я теряюсь. Он единственный в моей жизни сумел вызвать такие бурные реакции в теле, которое, как мне раньше казалось, всегда реагировало на всё нейтрально.

После этих откровений Гай отворачивается. Я борюсь с желанием обнять его сзади, крепко прижавшись к его пострадавшей спине. Мне так хочется… То, что было между нами ночью, действительно ему помогло. А сейчас мы оба делаем вид, что ничего не произошло. Будто это была просто… терапия. Я немного «подлечила» его. Ничего более.

И я не заставляю его ждать.

Гай принимает душ, а затем надевает чёрную рубашку и тёмно-красные пиджак и брюки. Его шею украшает цепочка с крестом и игральными картами, которые он прячет под рубашкой, а потом надевает кольца. Я провожу все манипуляции исключительно в ванной, сперва быстро искупавшись и надев чистую прокладку, а позже одеваясь в бежевое тёплое платье чуть ниже колен – Гай предупреждает, что сегодня вечером может быть пасмурно, а мы проведём на дерби много времени. Выйдя из ванной готовая, я наблюдаю за Гаем. За тем, как он расчёсывает свои тёмно-каштановые волосы и брызжет одеколон на шею. Я опираюсь на кровать, пока смотрю на него. Любуюсь им. Он всё такое же совершенство.

– Возьми свою карту, – говорит он. – На всякий случай.

Я поворачиваю голову в сторону тумбы, с удивлением обнаруживая на ней красивую небольшую карточку, переливающуюся на солнце. В неё вкраплены настоящие бриллианты. Бриллиантовая карта. Уже с моим именем. Неужели он и к этому подготовился?

Уже к десяти часам после завтрака мы покидаем особняк. В Эпсом едут не все – лишь четверо мужчин, их жёны, старшие сыновья и несколько дочерей. В дороге мы проводим не больше часа. Харкнессы добираются до Эпсома на чёрном лимузине с личным водителем, тогда как мы с Гаем едем на отдельной машине в сопровождении его телохранителей. Видимо, как у короля и королевы, у нас личная карета. Мы молчим всю поездку, несмотря на пожирающее меня изнутри желание поговорить с ним. Неважно о чём. Просто разговаривать. Потому что увиденное ночью оставило неприятный осадок и всё ещё меня гложет.

Вскоре машина плавно подъезжает к воротам Эпсомских скачек, скользя по ровной подъездной дорожке. Солнце пригревает идеально ухоженный газон и слепит глаза, когда я выхожу под руку с Гаем. Рядом останавливается и лимузин с его семьёй. Девушки не перестают болтать со своими братьями даже тогда, когда вылезают из автомобиля, поправляя юбки и шляпки. Одна из них – девушка с большими зелёными глазами, с короткой кудрявой стрижкой из каштановых волос – не сводит с меня глаз, с интересом разглядывая, и меня, на удивление, совершенно не смущает её взгляд.