Ночь над Святой Русью. Спят притомившиеся задень люди.

    Скрипнула, отворяясь, дверь. Из мрака покосившейся избы в ночную темень леса, совершенно не рассеиваемую изетом луны и звезд, ступил сгорбившийся силуэт человека. Словно тень вышла из избы и шагнула под кроны деревьев.

    Одетый в рваную рубаху косматый человек опустился на четвереньки, жадно принюхиваясь к доносимым ветром запахам. Из полуоткрытого рта вырывается смрадное дыхание, с губ струйками течет липкая слюна.

    Крадучись, человек ползет к одному ему известной цели, подальше от избы, из которой, если прислушаться, доносятся булькающее сопение и стоны.

    Судороги корежат его тело, делая продвижение мучительным и малоэффективным.

    В спину ему бьет грохот опрокинутой кухонной утвари. И визгливый голос пронзает гармоничное соединение тишины и шорохов надсадным воплем:

    – Кровосос!!!

    Ползущий человек испуганно вжимает голову в плечи, поскуливает и ускоряет движение. Руки скользят по палой листве, ноги путаются в упругих побегах.

    В оставшейся за спиной избе загорается тусклый свет, и из окна высовывается женщина с растрепанными волосами. В ее руке потрескивает лучина, больше коптя, чем освещая что-либо.

    – Почто детей малых сиротами оставил, кровопийца?!

    Добравшись до упавшего, но сохранившего жизненные силы дерева, косматый мужчина засовывает руку в дупло, скрытое за густым переплетением ветвей.

    Что-то булькает.

    Гнилозубый рот скалится на луну и жадно припадает к узкому горлышку кувшина. Мужчина, дергая кадыком, пьет, потом запрокидывает голову, из его горла вырывается сиплое «О-ох».

    – Пропойца проклятый! – голосит женщина.- Вот вернись мне, убью!

    Разбуженный ее воплем Перун резко дернулся, молния непроизвольно вырвалась из его, руки и улетела в стог сена, ясно для каких целей возвышающийся у стен дворца, как раз напротив открытого окна громовержца.

    Вспыхнувшее сено озаряет половину неба, словно отголосок ледникового периода, когда Крайний Север тянулся до самого экватора и в любой точке земного шара можно было созерцать северное сияние.

    – Пожар!!! – кричит мающаяся от бессонницы на кухне Мокоша. Она первая узрела надвигающуюся беду и спешит оповестить о том всех богов, находящихся сейчас во дворце. А огонь между тем все разгорается: краснохвостые петухи носятся по двору, сшибаясь в яростных схватках, да так, что только перья-искры летят во все стороны, норовя подпалить деревянные стены дворца.

    Выскочивший в одном лапте Стрибог спросонья принялся столь энергично размахивать руками, что растерявшиеся от противоречивых повелений ветры сперва метнулись во все стороны, затем сшиблись друг с другом, рождая смерч, вместо того чтобы пригнать наполненные влагой тучи и затушить огонь.

    А в это время Сварогу – отцу-прародителю богов славянских – снился вещий сон, еще миг, и покров, скрывающий настоящую суть нового бога, упадет… пальцы верховного бога русичей прикоснулись к клубящейся, словно дым, накидке, закутывающей новоявленное божество с головы до ног.

    Наиболее резвый огненный петух, взлетев выше всех, задел крылом брюшину, которой затянули окно по случаю обострившегося ревматизма небожителя. Пух! И дым ворвался в комнату, без страха и упрека набиваясь в нос, рот и глаза верховного властителя.

    – Апчхи!!!

    Сварог, разбуженный столь бесцеремонно и в самый неподходящий для этого момент, вытер навернувшиеся на глаза слезы и, грозно насупив брови, высунулся в окно:

    – Что это такое?!

    От его громового голоса содрогнулись небеса, боги смущенно замолкли, лишь Мокоша продолжала причитать, теребя подол фартука, на котором белели прилипшие кусочки теста, и даже петухи-беспределыцики притухли, поспешно сойдя на нет.