|
— Алёнка жива. Я её чувствую. — Жива, конечно, — закивал Юра. — Я же сам её видел… — Нет. То, что ты видел, — это просто тело. Скоро оно начнёт портиться… Да. Это Юра знал. — Тогда что значит?.. — Где-то есть её душа. Отдельно от тела. Как в вуду, знаешь? Поэтому и говорят — зомби. У тех тоже забирают душу. — Но кто? — Правильнее спросить — где. Попав туда, поймёшь, кто. — Ну да, ну да… Юра откинулся на спинку стула, крутя в пальцах пустой стаканчик. Он смотрел как бы мимо, но хорошо видел Эллу. Сестра Алёнки, но до чего не похожа. Разные матери, один отец. Всё равно не похожа. Ни в чём. Тем не менее я её где-то видел раньше. У Алёнки было множество фотографий, и фоторамки на стенах крутили их бесконечные ряды — в основном природа, или города, или звери, но были и портреты, причём странные портреты. Да, наверное, там и тогда. — Ты готов её искать? — Да, — сказал Юра раньше, чем услышал и понял. — До конца? — Плохой вопрос, — сказал Юра. — Плохой. Так всё-таки? — Пока будет хоть малейшая возможность найти. Возможность помочь. Но… но я при этом буду стараться уцелеть. Элла взяла его руку в свою, посмотрела в глаза, а потом щекой прижалась к руке. — Тогда я с тобой, — сказала она. — Я боялась, что ты… В общем, очень легко пройти её путём, но не вернуться. Я боялась… мужчины — они дикие. В смысле, неразумные. В смысле… — Я знаю, что ты хочешь сказать, — вздохнул Юра. — Нет, я не из этих. Я привык выживать. Принесли глинтвейн в никелированной кастрюльке. Пить его предполагалось из толстостенных глиняных кружек с выдавленными вишенками на боках. Запах был неплохой, а сам напиток показался Юре излишне сладким. Впрочем, это тоже был лишь способ согреться. После нескольких больших глотков лицо Эллы слегка порозовело. — Теперь вот что… Девочка Эля с ранних лет слышала голоса. При этом ей хватало соображения ни с кем об этом своём умении не говорить. Во-первых, она долго была уверена, что все остальные тоже это могут, а значит, ничего интересного в этом нет. Во-вторых, ей и говорить-то было не с кем: она росла в какой-то жуткой изоляции. Её не любили и даже боялись. Ну да, любить было не за что: уродина. Бояться… с этим сложнее. Сама Эля никого и пальцем не обидела. Но вот про маму её ходили плохие слухи, а подросши, Эля узнала, что слухи эти были правдивы: мама была настоящей ведьмой. То есть она, конечно, не летала на метле и не могла превратить человека в лягушку — но вот внушить ему запредельный ужас она могла и могла заставить сделать очень страшные вещи. В какой-то момент ей, одинокой молодой маме, пришлось бежать из Бийска — маленький город, все всё про всех знают, а потом ещё раз бежать из Дмитрова… да-да, жили когда-то чуть ли не в соседних дворах. |
