|
Наверное, это случайное совпадение. Потом мама осела в Киеве, купила небольшую квартирку. Говорила, что это настоящий колдовской город. А ещё Эля знала, что где-то у неё есть родная сестра. Просто знала, и всё. Чувствовала. Иногда слышала какие-то отрывки мыслей, видела её сны. Она очень любила её, эту неизвестную сестру. Потом она как-то рассказала об этом маме, и та пришла в ужас. Нет, не от того, что сестра существовала — это-то маме было прекрасно известно, она Элю родила от женатого мужчины и вовсе не собиралась отрывать того от семьи, — а от Элиных способностей — потому что тот, кто слышит других, точно так же открыт для кого-то ещё, чужого, чуждого и наверняка опасного. И тогда мама стала учить Элю, как закрываться от других, не позволяя им не то чтобы слышать, но и видеть себя… — Прямо как наш капитан Дрозд, — хмыкнул Юра. — Только он говорил «расслабляться». Расслабься так, чтобы тебя не видели. И что ты думаешь — получалось. Даже собаки мимо пробегали. — Колдун, — сказала Элла. — Колдуны, ведьмы… они встречаются. Их просто разными другими словами называют, но смысл-то тот же. …а потом мама вдруг умерла, а Эля каким-то образом поняла, что её убили, убили такие же ведьмы или колдуны, и она даже примерно может определить, кто это был и как это сделал… но главное, что она поняла и другое: нужно не следствие проводить и не месть готовить, а прикинуться ветошью и лежать тихо-тихо, и тогда, может быть, повезёт остаться в живых. И она несколько лет жила ветошью, пока ей не исполнилось двадцать три, а двадцать три — это знак решения, по какой тропе ты идёшь, по простой или по опасной? И она пошла по опасной тропе. Но об этом нельзя рассказывать, по крайней мере — пока. Это будет как размахивание сигнальным огнём: эй, все любопытные, сюда, здесь самая мякотка… Так или иначе, когда она потом познакомилась с Алёной и даже подружилась, а это было непросто, уж очень они близкие и непохожие, уж слишком много локтей и коленок, которыми они стукались… в общем, Алёне она так и не призналась в том, что давно уже слышит её, знает о ней многое, едва ли не больше, чем та знает о себе, но это ничего не меняет, потому что она Алёнку любит, и не за что-то, а потому что она родная ей, по-настоящему, по-страшному родная. И ещё то, что Зона их обеих осиротила, — тоже добавляет… ну, ты понимаешь, нет? И тут — ты. Алёнку всю перекрутило сто раз внутри, она же только с виду такая смелая- бесшабашная. Она от тебя тогда сбежала, потому что тебя испугалась, что у тебя над ней полная власть появилась, ты и сам этого не знал. Но ей надо было в сторонке побыть, в себя прийти. Ну и пришла… Она бесилась так, что мне за неё страшно до истомы делалось, я её и позвала — дескать, надо мне помочь. Наплела ей… дура. — Чего? — Не важно. Потом, будет время, расскажу. Главное, она тут же думалку включила, по каким-то своим старым связям побежала. И всё бы пучком, но кто-то ей капнул в ухо, что есть-де волшебный порошок, который всё наяву превращает в сказку. Не во сне, не в глюках, а вот — в реальной грубой жизни. Всё вдруг начинает идти так, как тебе внутри себя хочется. Слышал что-нибудь? — Нет, — сказал Юра. — Только про глюки. Хоть и очень продолжительные. |
