Развернулся, прошептал:

– Что ж – буду бежать по этим коридорам; буду карабкаться вверх, сколько хватит сил…

Он побежал по очередному коридору – стены оказались в чем–то темно–липком. Творимир поскользнулся, упал – вымазал ладони и лицо, почувствовал сильное жжение.

Бросился дальше. Жжение усиливалось. Тело Творимира преображалось. Он завопил. Вместо ног и рук вырвались покрытые жесткой щетиной лапы; лицо разорвалось в морду отвратительного насекомого.

Бешеный, неусыпный голод, а еще неконтролируемая жажда спариваться гнали его вперед. Человеческие мысли терялись под могучими инстинктами.

В очередной комнатке его поджидала исполинская крыса – крыса была разодрана. Он уже склонился над смрадной, кровавой плотью – и тут собрал всю волю, и метнулся в окошко.

Удивительно, как протиснулось в это узкое отверстие могучее, жирное тело паука. Но вот он снаружи. Полетел вниз, но окна вновь его притягивали.

«Нет. Не сдаваться!.. У меня не хватит сил вырваться в следующий раз!.. Я навсегда останусь в одной из этих замшелых комнаток, среди насекомых, крыс и призраков!»..

Его почти засосало в окошко, за которым страстно мерцал кровавый свет. Острыми когтями вцепился паук–Творимир в отвесную стену – удержался. Из окошка изгибаясь, вылез розовый слизень, обмотался вокруг задней лапы – титанический рывок вверх – лапа оторвана. Зато Свобода!..

Он несся вверх…

«Только не дай мне пасть в бездну!.. Спаси!!..»

* * * 

Холодная родниковая вода оросила губы, живительной струей попала в рот. Он сглотнул, кашлянул – открыл глаза. Небо уже окрасилось заревыми цветами, но еще мерцали самые яркие звезды, еще блаженно–тихим, ночным был воздух.

Анна над ним склонилась, смотрела тихо и нежно.

– Анна… – прошептал Творимир. – Я все еще паук?

– Нет, что ты… Ты – человек…

– А пропасть? Ведь меж нами образовалась пропасть, и я в нее пал.

– Никакой пропасти нет, и не было.

– Выходит, все привиделось…

– Да. Ты бросился на меня, но в глазах у тебя помутилось (должно быть, сказалось многодневное перенапряжение), ты споткнулся и упал. Всю ночь я ухаживала за тобой, но только теперь ты очнулся.

– Анна, ты прости меня, пожалуйста.

– Ничего. Я простила. Я за тебя очень волновалась. Но вот, божьей милостью, ты жив. Как самочувствие?

– Хорошо. Пойдем обратно. Сдается – скоро на нас нападут.

Анна подала ему руку, и так – рука об руку, они вернулись в монастырь. Когда переступили ворота – уже совсем рассвело.

* * * 

В монастырь прибывали все новые и новые крестьяне. Некоторые ехали с семьями, с нехитрым домашним скарбом, на телегах, но большинство пробирались по одиночке, и в стороне от дороги – опасались нападения…

Говорили, что в Бригенграде уже известно о восстании, и что известие это произвело немалый переполох. Чтобы крестьяне бунтовали? Да отродясь такого не было! В спешном порядке собиралось войско, во главе которого встал сам Бриген Марк. И Бриген заявил, что к схваченным бунтовщикам, независимо от их пола и возраста, будут применены жесточайшие пытки. Предводители же восстания будут растерзаны на глазах толпы…

Творимир стоял на монастырской стене. Одну руку он положил на рукоять меча, другую – на каменный зубец. В проеме открывался щедрый полевой простор, пышно клубился лес. Кольцом холодной безмятежности окружали долину горы; самые вершины кутались облачными шапками. Небо было так спокойно и безмятежно тепло, что хотелось плакать – почему же и себе нельзя такой безмятежности?…

К монастырю приближалась большой отряд крестьян.