– Ну, что же ты не идешь?

Творимир отступил – вздрогнул, когда уперся спиной в стену. Крикнул:

– Я должен найти мать! Оставь меня! Ведьма!..

И как тогда, тридцать лет назад, он собирался зажать уши и бежать, но девушка окликнула его:

– И долго ли будешь бегать от меня, брат мой? Мать свою ищешь? Так, где же ей быть, как не в нашем доме?

Творимир обернулся – порывисто шагнул к проему, прохрипел:

– Сестра…

Он смертно побледнел, осунулся, его била дрожь – и все же это был не иссеченный шрамами, седой старик, но молодой Творимир, он прошептал:

– Сестра…

– Ну, конечно же – сестра твоя, Любава. Забыл что ли? Брат мой, Волод…

Губы Творимира сильно дрожали – он едва мог говорить:

– Ну да… у Волода–художника… то есть у меня… ох, как же все смешалось… Когда я жил в этом… В этом ли?.. Ну, конечно же в этом городе! Была сестра Любава. Как же я мог забыть…

– Не знаю. – Любава обижено надула губки. – А еще ведьмой обзывает. Ну, ладно – после стольких лет разлуки – прощаю.

Любава быстро чмокнула Творимира в пылающий лоб, а он вскрикнул, отшатнулся – его бил озноб, он вцепился в угол дома, он хрипел:

– Но как же так! Ведь мы были мужем и женою!..

– Что? – глаза у Любавы округлились. – Брат мой, похоже, ты нездоров! Тебя бьет лихорадка, и ты мелешь такой вздор!..

Творимир обернулся, пристально стал вглядываться в небо – ни единого отблеска пламени. Тишь.

– Все привиделось… Все воспоминания… Тридцать лет жизни… Все эти страсти – ничего этого не было! Ни осады города, ни сына – ничего!..

– Брат мой. – в сильной тревоге приговаривала Любава – она подошла к нему, заботливо положила руку на плечо. – …Похоже, ты был очень тяжко болен. Как ты сейчас?

Но Творимир не слышал ее – он хрипел:

– А что тебе не привиделось? Озеро, башня с тремя сестрами; безумные пиры, дикость «Черных Псов» – это было на самом деле? Казалось, что на самом деле, но потом все рассыпалось! А вспомни – ведь все, что ты сейчас видишь, сложилось из дев–птиц на берегу озера. Ты просто взмолился, чтобы вернулось прошлое – вот они и вернули. Сейчас из стен вырастут перья – они развалятся в отдельные тела, и в небо живыми реками взлетят…

– Брат мой… – Любава так разволновалась за него, что едва сдерживала слезы.

И тут раздался новый – очень теплый, похожий на парное молоко голос:

– Ну, что же ты, Любавушка, ничего мне не скажешь. Вот и сыночек вернулся…

Любава незаметно смахнула набежавшие слезы, и даже улыбнулась, обернулась к крыльцу:

– Просто не хотела волновать тебя, мама. Он, знаешь ли, уже раз рядом пробегал. Я его окликнула, а он уши зажал и дальше побежал. Но вот он здесь… – обернулась к Творимиру, и прошептала. – Не говори больше глупостей, не волнуй маму…

– Да, конечно, я постараюсь… – спешил заверить ее Творимир.

Ну, а дальше они прошли в маленький домик, где оказалось очень свежо, чисто и уютно. Тепло, по–домашнему, сияла, потрескивала печка. Мурлыкал, терся об ноги Творимира кот.

Перед Творимиром поставили большую тарелку с аппетитными, искусно прожаренными блинами, вот и сметана; вот и соки. Матушка подошла, положила большую, морщинистую, жесткую от тяжелого физического труда ладонь Творимиру на лоб.

– Сыночек, вижу – истомился ты с дороги. Бледный–то какой, усталый. И в душе твоей усталость чую. Что же ты дрожишь?.