— Что такое?

— Прошу прощения, — сконфузился портье. — Я должен еще раз поблагодарить вас за вашу беспредельную щедрость, но, к моему глубокому сожалению, банкноты оказались фальшивыми.

— Неправда, — возмутился Старик. — Я сам их сделал.

— И готовы подтвердить это в письменном виде? — оживился старший из полицейских (фамилия — Кашприцки).

— Да в чем дело?

— Самому делать деньги не положено, — невозмутимо объяснил патрульный О'Хаггерти.

— А я в посторонней помощи не нуждаюсь, — с достоинством парировал Старик. — Вот, смотрите!

Он порылся в кармане, чуть поднатужился, и на ковер потоком посыпались сияющие монеты, словно конфетки из торгового автомата.

Двое полицейских тут же непроизвольно рванулись вперед на полусогнутых, но Кашприцки на них прикрикнул, и они замерли на месте. Зато плюхнулся на четвереньки портье.

Кашприцки:

— Ну, чего там? Портье:

— По-моему, испанские песо эпохи Филиппа П.

— Вы что, нумизматикой промышляете? Да? — спросил Кашприцки. — Но это не дает права мухлевать с «зеленью». Федеральное правонарушение, ясно? Я вас обоих забираю.

Патрульный Кольтелуччи:

— Наручники? Кашприцки:

— Да уж, давай по всей форме. Мистер Смит занервничал:

— Может, смоемся? Покажем фокус?

— Стоять! — рявкнул патрульный Шматтерман, выхватил пистолет и выставил его вперед, вцепившись в рукоятку обеими руками. Вид у него был такой, словно он собрался пустить струю на рекордное расстояние.

— Мой дорогой Смит, если мы хотим ознакомиться с жизнью человечества и с тем, как человеки обходятся друг с другом, нам придется мириться с мелкими неудобствами. Иначе зачем мы сюда явились?

Щелкнули наручники, и весь кортеж проследовал из номера в коридор. Замыкал шествие портье, выражавший глубочайшее сожаление по поводу случившегося — как от имени администрации, так и от себя лично.

В участке задержанных заставили снять верхнюю одежду, и они предстали пред грозные очи самого капитана Экхардта. Немигающим взором из-под графленого, как нотная бумага, лба, из-под стального ежика волос обжег он подозреваемых. За толстыми линзами очков глаза капитана казались парой мелких устриц.

— Так. Этот — Смит, понятно. А имя?

— Джон, — поспешно ответил Старик.

— А сам Смит что, язык проглотил?

— Он… Его лучше не спрашивать… Понимаете, он однажды очень неудачно упал.

— Давно?

— До того, как вы появились на свет.

Капитан некоторое время молча разглядывал того и другого, потом поинтересовался:

— Он псих? Или вы оба с придурью?

— Грубость — тяжкий грех, — усовестил его Старик.

— Ладно. Давай разберемся с тобой. Фамилия?

— Бог… Богфри.

— То-то. Я уж думал, мы кощунствовать вздумали. Что у них в багаже?

— Ничего, — ответил один из патрульных.

— И в карманах тоже, — добавил другой. — Если не считать сорока шести тысяч восьмисот тридцати долларов наличными в правом внутреннем кармане.

— Сорок шесть тысяч?! — взревел Экхардт. — Это у которого же?

— У чернявого.

— У Смита. Та-ак. Кто сляпал банкноты — ты или Смит?

— Деньги сделал я, — ответил Старик, всем своим видом показывая, как надоел ему этот разговор.