Но её забрали не те, кому была нужна прислуга. Её забрали те, кому была нужна плоть. Они выглядели респектабельно – молодые мужчина и женщина в дорогой одежде. Они провели в кабинете у управляющей всего двадцать минут, потом туда пригласили девочку, а потом они ушли – уже втроём. Это было утром, и Баба ещё не отправился в мастерскую, и потому он пошёл следом. Он никогда бы не заговорил с этой девочкой, никогда бы не признался ей в своих чувствах – ему хватало того, что он мог её видеть. Он хотел видеть её и дальше, хотел приходить к дому, куда она отправилась, и смотреть на его окна в надежде, что её силуэт промелькнёт за стеклом.

Мужчина сел в экипаж вместе с девочкой, женщина же попрощалась и отправилась пешком в другую сторону – это показалось Бабе странным. Он прицепился к задней части экипажа, под нависающей гондолой, и проехал так до самого дома – двухэтажного особняка в одном из окраинных районов, даже можно сказать – за городом. Неподалёку от дома располагалась огромная скотобойня. Мужчина вывел девочку из экипажа, открыл ключом калитку и пропал из поля зрения – забор вокруг дома был слишком высок, чтобы Баба мог что-либо через него увидеть. Обратно Баба добирался пешком и получил от хозяина кнута из-за того, что пришёл на работу на два часа позже обычного.

Каждый вечер он приходил к тому дому. Прошёл месяц, другой, прошло полгода и целый год, и он не раз видел мужчину, выходящего в сад или на улицу, и ещё одного мужчину, очень похожего на первого, но никогда больше – девочку. Он видел других детей, которых приводили в дом, и эти дети тоже никогда не возвращались. Ему было пятнадцать лет, он был здоровее всех, кого знал, даже самого кожевенника – почти двухметрового мужика с лопатообразной бородой. Он не боялся ничего, и однажды вечером он просто вошёл в дом. Открыл калитку, сломав замок, а потом и дверь – выдрав задвижку из косяка. Это было шумно, но хозяев дома не было – он видел, как они ушли, а слуг он не боялся. Впрочем, слуг в доме, похоже, и не было – лишь иногда он видел молодого человека простоватой наружности, который то драил фасад от грязи, то подрезал кусты, то приколачивал что-то на крыше, в общем, выполнял подсобные работы.

На этот раз в доме не было никого. Баба обошёл первый этаж, и второй, и никого не встретил – хотя ему казалось, что в таком большом доме должны жить десятки людей. Потом он нашёл дверь подвала, сломал её, спустился вниз и включил свет. В подвале хранилось всякое барахло – театральные костюмы, пыльные стопки макулатуры, деревянные лошадки. Он уже собирался уходить, когда услышал слабые звуки, точно кто-то царапался в темноте. Он пошёл к дальней стене – звуки раздавались за ней. Он постучал и понял, что она тонкая, что её можно проломить. В подвале стояла школьная парта с металлическими ножками; Баба отломал одну из ножек и в несколько ударов проделал в стене дыру. Там было темно, только тонкие лучики из освещенного подвала пробивались через отверстие. Они высветили несколько детских тел, подвешенных на крюках, – мелькали окровавленные спины, лишённые пальцев руки, безглазые лица. Одно из тел шевелилось – не подвешенное, а валяющееся у стены, похожее на кучу тряпья. Баба хотел расширить отверстие – но в этот момент наверху раздался топот – кто-то пришёл в дом.