Он ничего не мог сделать — ничего. Разве что сменить холодный компресс. Каждые двадцать минут вставал, шел на улицу, набирал в полиэтиленовый пакет очередную порцию снега; возвращался, заворачивал в полотенце и прикладывал взамен прежнего, который еще не успел толком растаять.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Ждать. Ждать. Ждать.

В очередной раз вернувшись с холодным свертком, он увидел, что Амелия, прикусив губу и зажмурившись, пытается встать.

— Не вставай — скажи, что тебе надо, я принесу, — предложил он.

— Уборную ты мне принесешь? — огрызнулась она плачущим голосом.

Филипп мысленно обозвал себя кретином, помог ей подняться и повел, придерживая за талию. Шла ока куда тяжелее и неувереннее, чем пару часов назад; на каждый шаг следовал болезненный выдох, почти стон.

Он довел ее до туалета, подождал у двери и отвел обратно.

Амелия медленно, закряхтев как старуха, села на диван и сказала:

— Дай хоть тайленола!

— Сейчас я узнаю, можно ли. — Взял микрофон, попросил у диспетчера позвать доктора Ланга и спросил его, можно ли дать больной тайленол.

— Да, можно, каждые четыре часа по две таблетки, — отозвался врач, — только не давайте ей при этом много пить.

Слово «каждые» ударило Филиппа, будто молотком по голове. Они что — считают, что через четыре часа Амелия все еще будет здесь?

Она проглотила таблетки и снова вытянулась на диване.

Ждать… ждать… ждать…

Уж лучше бы она ругалась, требовала чего-то, обвиняла его… Но она молчала, лишь иногда постанывала, совсем тихонько. Это было непривычно и непохоже на нее — и оттого еще больше усиливало ощущение беды.

«А Линнет тоже перед смертью молчала — или плакала, не в силах объяснить окружающим, как ей больно и плохо?» — подумал Филипп и усилием воли заставил себя отбросить, прогнать эту мысль. Нет «тоже», не может быть никакого «тоже»! Осталось продержаться меньше часа, потом за ними приедут.

— Черт побери, не знаю, что бы я сейчас за косячок не отдал! — сказал он как можно бодрее, просто чтобы разрушить давящее молчание.

— Че-его? — в глазах Амелии промелькнуло удивление.

— Ну, с марихуаной сигарету.

— На хрена?

— Я читал, что ее индейцы использовали как обезболивающее. Ну, да что сейчас говорить…

Она подавилась коротким смешком, сморщилась от боли, но, едва продышавшись, снова скривила губы в слабом подобии своей обычной задорной улыбки.

— Вообще-то в спальне, в бежевой косметичке, под подкладкой заначка есть.

— Ну ты даешь! — усмехнулся Филипп. — Хочешь — попробуем?

— Только не рви подкладку! Там сбоку дырочка есть.

Поднимаясь по лестнице, он все еще невольно усмехался — хоть и понимал, что сейчас не до смеха, но не в силах сдержаться. Вот чертова девка!

Под подкладкой бежевой косметички, изящной штучки из тисненой кожи, которую Амелия обычно брала с собой во все путешествия, действительно прощупывалось нечто твердое. Шелковая подкладка сбоку была подпорота.

С трудом просунув в дырку пальцы, Филипп извлек на свет плоскую серебряную визитницу. В ней и обнаружилась «заначка» — четыре черных тонких сигареты с характерным запахом.

Спустившись вниз, он взял на кухне спички и вернулся к Амелии. Сунул ей в рот сигарету, поднес огонька; попросил в полушутку:

— Только отцу своему не говори!

Она затянулась, закрыла глаза; выдохнула дым и снова затянулась — глубоко, от души. Вынула из рта сигарету, держа ее странно — не между указательным и средним пальцем, а между средним и безымянным.