— А она мне — подруга?! — С каждой минутой Иви развозило все больше. — Обоих мальчиков увела. Обоих! — погрозила она непонятно кому пальцем.

— Ладно… спокойной ночи.

Прежде чем она успела опомниться, Филипп был уже в десятке метров от нее, направляясь к своей каюте. Услышал сзади: «Эй!», но не обернулся.

Неужели даже этой щипаной пьяной рыжухе заметно, как скверно у него на душе?

Скверно? Нет, это слово мало отражало переполнявшие сейчас Филиппа эмоции. Ему было дерьмово, гнусно, мерзко…

Отвратительна была и Амелия, и эти парни — и он сам. Прежде всего — он сам, в первую очередь — он сам. Потому что всего только прошлой ночью он целовал ее живот, такой нежный, белый и гладкий, и ни о чем не думал, и ничего не соображал, переполненный даже не страстью — чувством еще более примитивным и первобытным — дикой, животной похотью. И потому что сейчас не мог не думать о том, что происходит в эту самую минуту в «мастер-каюте», не представлять себе это во всех подробностях…

А думать надо было о другом — о том, что приняв у него на глазах наркотик, Амелия фактически бросила ему вызов, и нужно на него ответить, причем ответить так, чтобы у нее раз и навсегда отпала охота делать это.

Заснуть не получалось — организм словно забыл, что такое сон. Голова была ясная, эмоции постепенно ушли, уступив место спокойному трезвому расчету. Филипп лежал, закинув руки за голову, еще и еще раз продумывая все, что предстояло сделать утром — каждое слово, каждое действие…

Было часов шесть и жалюзи на окне уже обозначились светлыми полосками, когда в дверь постучали. Еще даже не открыв, по этому громкому бесцеремонному «Тр-р-р!» он уже знал, кто это.

Веселая, с растрепанными волосами, в криво застегнутом коротеньком халатике, Амелия явно еще не совсем протрезвела.

— Решила к тебе зайти — а то ты был такой гру-устный, когда я с этими ребятишками уходила! — начала она с порога, проскальзывая внутрь каюты. — Ну, не дуйся! — попыталась взъерошить ему волосы.

— Пошла вон! — Филипп перехватил ее руку и оттолкнул.

— Ты чего?! — пьяно рассмеялась Амелия. — Ревнуешь, что ли?

На шее у нее виднелись следы помады — наверное, кто-то поцеловал ее сначала в губы, потом туда. И запах — смесь спиртного, духов и спермы, тошнотворный и омерзительный. Даже не помылась, черт бы ее побрал!

— Меня от тебя тошнит! — сказал он, на сей раз — абсолютную правду.

— Че-его?!

— А того!

— Тоже мне, чистоплюй хренов! — она презрительно скривилась. — Я-то тебя, дурака, пожалеть решила!

— Обойдусь!

— Ну, как знаешь! — снова рассмеялась она. Неожиданно качнулась вперед и, когда Филипп невольно подхватил ее, скользнула рукой между их телами. — А ведь у тебя стои-ит на меня! И сейчас стоит, что бы ты там не выступлял!

— Убирайся! — он оторвал ее от себя и отступил на шаг.

Амелия продолжала смеяться.

— Уходи, слышишь!

— У-уу! — она сделала ему «козу».

Пальцы ее левой руки тем временем потянулись к пуговкам халата — медленно, провоцируя и поддразнивая. Одна пуговка… вторая… и в этот момент Филипп схватил ее за плечи и развернул спиной к себе. Она успела лишь возмущенно взвизгнуть — он отворил дверь и выпихнул ее наружу, толкнув напоследок так, что она долетела до перил. Захлопнул дверь, прислонился к ней спиной.

Из-за двери раздался новый взрыв смеха, и наступила тишина.