Зачастую иные «порядки» страшнее всяких беспорядков. Стрейс: «В некоторых других вещах он [Разин] придерживался доброго порядка и особенно строго преследовал блуд. Случилось, что казак имел дело с чужой женой. Стенька, услышав про это, велел взять обоих под стражу и вскоре бросил мужчину в реку; но женщина должна была перенести иное: он велел вбить столб у воды и повесить её на нём за ноги. Она прожила ещё 24 часа, и голова её стала вдвое толще. Не было заметно, чтобы она испытывала сильные мучения, ибо не слыхали от неё крика, и она даже говорила разумные слова». Это было для тех времён обычное (как нам ни трудно это осознать) наказание, даже не слишком суровое, так как чаще женщин живыми закапывали в землю. Зато их не четвертовали...

Однако история, рассказанная Стрейсом, кажется немного странной. Казачьих жён в Астрахани не было. Какое Разину могло быть дело до интрижки казака с женой какого нибудь горожанина, который сам мог просто поколотить неверную жену? Впрочем, мы опять не в силах понять людей тех времён. Может, Разин таким образом демонстрировал астраханцам «высокий моральный кодекс» казака. Или женщина всё таки была не астраханкой, а чьей то любовницей, привезённой из Персии? Не эта ли безобразная, ужасная история, претерпев сказочную метаморфозу, вылилась в поэтические истории об утопленной княжне? (У Чапыгина, конечно же читавшего Стрейса, Разин в Москве спасает закопанную в землю женщину – так сказать, уравновешивает одну другой. Что до утопления княжны – ожидаем следующую главу).

По рассказам голландцев получается, что Разин в первой своей астраханской эпопее велел казнить одну женщину и одного или нескольких своих же казаков. В русских документах об этом не упоминается, хотя все русские документы исключительно «антиразинские». Ну, может, были упоминания, да не сохранились. Оставим вопрос открытым. Может, кого то из горожан какие нибудь казаки убили в какой нибудь драке или сами были убиты – неизвестно. Но никаких серьёзных вооружённых конфликтов точно не было – рассказов о Разине в Астрахани тем летом много, если бы какой то подобный конфликт был, не могли все рассказчики пройти мимо него. Шукшин, однако, вводит боевую схватку: за грубую шутку с приношением шубы посланных Разиным шутов подвергли пытке, атаман послал отрад – отомстить.

«– Фрол!.. Руби их там, в гробину их! – кричал атаман. – Кроши подряд!.. – Его начало трясти. – Лизоблюды, твари поганые! Невинных то людей?!

С ним бывало: жгучее чувство ненависти враз одолевало, на глазах закипали слёзы; он выкрикивал бессвязные проклятия, рвал одежду. Не владея собой в такие минуты, сам боялся себя. Обычно сразу куда нибудь уходил. <...>

– А ведь это болесть у его, – вздохнул пожилой казак. – Вишь, всего выворачивает. Маленько ишо – и припадок шибанёт. Моего кума – так же вот: как начнёт подкидывать...

– Он после Ивана так, после брата, – сказал Стырь. – Раньше с им не было. А после Ивана ослабнул: шибко горевал. Болесть не болесть, а сердце надорванное...

– Никакая не болесть, – заспорили со стариками. – С горя так не бывает... Горе проходит.

– С чего же он так?

– Жалосливый».

В начале сентября «жалосливый» наконец отдал тяжёлые пушки, морские струги, знамёна, отпустил ещё нескольких пленных туркмен и собрался на Дон. Из сводки (ссылка на донесения астраханских воевод): «И отпустили их, казаков, из Астарахани к Царицыну 4 сентября в 4 день нынешняго 178 го году в их казачих в 9 стругах. А проводить их послали, чтоб они, идучи Волгою, никакова дурна не учинили, до Царицына жильца Левонтья Плохово, а с Царицына до казачья Паншина городка сотника астараханских стрельцов, да с ним человек 50 стрельцов. А на отпуске казаком Стеньке Разину говорили с великим подкрепленьем, чтоб они, из Астарахани и Волгою идучи, нигде никаких людей с собою на Дон не подговаривали.