Из романистов один Шукшин взялся оправдать пристрастие разинцев к вину некими высшими соображениями: «Где есть одна крайность – немыслимое терпение, стойкость, смертельная готовность к подвигу и к жертве, там обязательно есть другая – прямо противоположная. Ведь и Разин не был бы Разин, если бы почему то – по каким то там важным военачальным соображениям – не благословил казаков на широкую гульбу».

Какие такие жертвы приносили казаки и какие у их начальника могли быть соображения в том, чтобы его люди пропивали и за бесценок продавали своё добро? Он ведь их и в Персию водил, чтобы стали они состоятельными людьми... Более того, Фабрициус утверждал, что ни на какую гульбу Разин казаков не поощрял: «Как бы неслыханно этот разбойник ни тиранствовал, всё же среди своих казаков он хотел установить полный порядок. Проклятия, грубые ругательства, бранные слова – всё это, а также блуд и кражи Стенька старался полностью искоренить. Ибо если кто либо уворовывал у другого что либо хоть не дороже булавки, ему завязывали над головой рубаху и насыпали туда песку и так бросали его в воду». Правда, голландец писал это о втором пребывании Разина в Астрахани, а не о том, которое у нас сейчас происходит. Возможно, в первый раз он не так сильно требовал порядка. И всё же крайне маловероятно, чтобы он поощрял пьянство среди своих людей. Но и запретить при всём своём авторитете (если у него действительно уже был летом 1669 года непререкаемый авторитет) вряд ли мог. А сам?

Стрейс: «Однажды наш капитан Бутлер велел мне и остальным матросам приготовить шлюпку и отвезти в лагерь Стеньки Разина. Он взял с собой две бутылки русской водки, которую по прибытии поднёс Стеньке Разину и его тайному советнику, называемому обычно Чёртов Ус (Василий Ус. – М. Ч.),  которые приняли её охотно и с большой благодарностью, так как они и их приверженцы не видели и не пробовали водки с тех пор, как стояли на воде. Стенька сидел с Чёртовым Усом и некоторыми другими в палатке и велел спросить, что мы за народ. Мы ответили ему, что мы немцы, состоящие на службе на корабле его царского величества, чтобы объехать Каспийское море, и прибыли приветствовать его светлость и милость и поднести две бутылки водки. После чего он сказал нам сесть и выпил за здоровье его царского величества. Каким лживым языком и с какой хитростью в сердце было это сказано, довольно известно из опыта. В один из последующих дней, когда мы второй раз посетили казацкий лагерь, Разин пребывал на судне с тем, чтобы повеселиться, пил, бражничал и неистовствовал со своими старшинами». Но тот же Стрейс писал, что Разин «держался скромно, с большой строгостью...».

У Шукшина сам Разин «даже когда бывал пьян, он и тогда мог вдруг как бы вовсе отрезветь и так вскинуть глаза, так посмотреть, что многим не по себе становилось. Знающие есаулы, когда случался вселенский загул, старались упоить его до сшибачки, чтобы никаких неожиданностей не было. Но такому то ему, как видно, больше и верили: знали, что он – ни в удаче, ни в погибели – не забудется, не ослабнет, не занесётся так, что никого не видать... Какую, однако, надо нечеловеческую силу, чтобы вот так – ни на миг – не выпускать никого из под своей воли и внимания, чтобы разом и думать и делать, и на ходу выпрямиться, и ещё не показать смятения душевного...».

Зачастую иные «порядки» страшнее всяких беспорядков.